Казачий круг-История, традиции и культура казачьего народа.

Казачий круг-Независимый казачий информационный сайт. Основан в 2008 году. История, традиции и культура казачьего народа.

Казачий круг - Новости

Казачий круг - Статьи

Казачий круг - Осторожно ряженые

Казачий круг - Георгиевские кавалеры

Казачий круг - Майдан

Казачий круг - Фотоальбомы- Галерея

 




























Сайты партнеров

Казачья гамазея
 Дикое поле
Шермиции



Вольная станица

 

 



 

 


 










 

История, традиции и культура казачьего народа.

 

Вы пользуетесь Яндекс? Мы стали ближе, добавьте виджет "Казачий круг", и будьте в курсе самых последних новостей.
 

Казачий круг. История, традиции и культура казачьего народа.

История, традиции и культура казачьего народа.

добавить на Яндекс




Черные страницы казачества.

Крестные муки

05.07.11 Автор: П. Туркин  Источник: "Родимый край" Ежемесячный Казачій журналъ, LE PAYS NATAL REVUE MENSUELLE, № 6, от 15-го июня 1931 г.UNION DES COSAQUES, 1 villa Chauveiot, PARIS 


1.

Было далеко за полдень. От верб, длинным рядом выстроившихся вдоль полузасыпанной, заросшей лебедой и колючкой канавы, по которой когда-то, лет десять тому назад, бежала вода на мельницу, легли косые тени. Курень, летняя кухонька, два каменных, облепленных глиной скотных сарая и водяная мельница — низенькая, почернелая от времени, приютившиеся под самой горой, давно были в тени и только «татарка» — небольшое каменное строение и полусгнившее колесо чигиря — наследие татар, еще до великой войны водивших здесь плантации, — расположенные на противоположной стороне балки, купались в лучах весеннего солнца.

Веял прохладный ветерок, небо было совершенно чисто от облаков, дышалось легко и свободно.

Иван Матвеевич, захватив бороду в левую руку, простоволосый, в рубахе с расстёгнутым воротом, недвижно сидел на камне, около красавца тополя, в гордом одиночестве росшего на высокой площадке — выступе горы, как раз над крышей, спрятавшегося среди зеленевших верб, куренька.

Это было излюбленное место Ивана Матвеевича. В тяжелые, равно как и в редкие счастливые минуты своей жизни, вместе с верной своей подругой — Настасьей Ефремовной, а то и в- одиночку, приходил сюда старый казак посидеть, отдохнуть в мечтах от каждодневной суеты, набраться сил, обрести тот душевный мир, которого все чаще и чаще в последнее время ему не доставало... Лет пятнадцать тому назад, когда он начал разводить сад и когда у него зрел план ухода из станицы в степь, он посадил на этой площадке серебристый тополь. В то время дома гостил его сын — офицер, прибывший с фронта в двухнедельный отпуск. Посвящая сына в свои хозяйственные планы, Иван Матвеевич привел его на площадку и указывая на тополь, сказал: А тут, Митюшка, под этим тополем ты похоронишь нас с матерью, когда помрем. Это наше желание. Запомни, родной…

Хорошее место для своего будущего упокоения выбрал Иван Матвеевич. С площадки открывался чудесный вид на всю долину, по которой бежала маленькая речушка Мокрая, обладавшая удивительным свойством никогда не пересыхать, какие бы жары не случались летом. Питалась Мокрая многочисленными родниками, бившими в одном из глухих степных буераков, верстах в десяти от хуторка Ивана Матвеевича.

Насколько однообразна, а знойным летом и просто скучна и тосклива была, раскинувшаяся до самого горизонта, ровная, как стол, желто-бурая, выжженная солнцем степь, настолько радовала взор свежей зеленью и разнообразием растительности долина степной речки. Длинной, слегка вьющейся, зеленой лентой тянулась она далеко налево и направо... Тут и там высились вербовые рощи, рядом видны были игрушечные издали постройки. Отливали серебром в ясный погожий день и матово блестели, когда было пасмурно, несколько больших прудов, окаймленных густыми, высокими камышами. В любое время на их зеркальной поверхности плавали стаями гуси и утки. Между прудами, по обе стороны речки, тянулись бесконечные огороды, обнесенные кладками из белого дикого камня, достаточно высокими для того, чтобы помешать скоту проникнуть за них и вытоптать огурцы, картошку и капусту... Возле каждого пруда было по маленькой, в один постав, водяной мельнице. С незапамятных времен восемь казачьих семей, из поколения в поколение, владели Мокрой, пользуясь её неиссякаемой влагой как для разведения плантаций —так и для побочного, иногда дававшего хороший заработок, занятия, так, главным образом, для помола на своих мельницах урожая степных казаков-хуторян, ни за что не хотевших возить пшеницу на паровые, вдоль далекой железной дороги лежащие, мельницы...

С площадки, на которой сидел Иван Матвеевич, хорошо были видны три мельницы — Титорова, самая старая из всех мельниц на Мокрой, Савоськина и Кислова. Но вряд-ли старик видел их. Наверное не замечал он и всей живописной, весенней картины глухого степного уголка, картины — всегда раньше радовавшей его взор и действовавшей на него успокоительно. Затуманенный какой то печальной думкой взгляд его серых, не потерявших еще своей выразительности и ясного блеска глаз, устремлен был куда-то вдаль, поверх собиравшегося цвести большого фруктового сада — до недавнего времени надежды и гордости Ивана Матвеевича — к едва заметной впереди линии горизонта, будто старик чего то ждал оттуда или надеялся что-то там увидеть. Маленькая, сухая, слегка сутулая от долгого и тяжёлого физического труда его фигура, в мертвенной своей неподвижности, являла яркое олицетворение непередаваемой словами грусти, граничащей с отчаянием. В таких позах и так подолгу могут сидеть только люди, перенёсшие великое горе, внезапно обрушившееся на них и впечатление, от которого так свежо, что сочится еще кровью на смерть раненое сердце...

Иван Матвеевич, как бы в заключение каким то, ему одному известным печальным мыслям, глубоко, протяжно вздохнул и пошевелился. Рука разжалась, выпустив небольшую— клинышком, не совсем еще седую бородку. На нее ниспадали, касаясь её с обеих сторон концами, такие же полуседые, слегка желтые по средине от крепкого махорочного дыма, усы. Лицо старого казака, теперь совершенно открытое, полностью подтверждало впечатление от недавней его позы -— нечеловеческая усталость сквозила во всех его чертах. Глядя на него, приходилось удивляться, откуда у человека с таким измученным лицом бралась сила не только сидеть неподвижно на одном месте в течение целого часа, но ходить, что то делать, как то вообще жить...

Из кармана стареньких, так же залатанных, как и рубашка, шаровар, Иван Матвеевич достал кисет. Лицо его сразу приняло озабоченное выражение. И странное дело, от этого весь как то ожил Иван Матвеевич. Куда-то бесследно исчезли, будто их вовсе не было, следы глубочайшего безразличия, усталости и какого то страшного, как у мертвеца на смертном одре, спокойствия. Старик внимательно засматривал в кисет. Табаку в нем не было. Иван Матвеевич сокрушенно покачал головой и вывернул кисет — горка табачной пыли образовалась на его, подставленной лопаткой, ладони.

-Ну, что ты будешь тут делать? — с досадой произнес Иван Матвеевич, смотря на черную труху самосада.

Он попытался все же сделать цигарку. Это ему удалось. Оставалось зажечь ее. Из бокового кармашка кисета Иван Матвеевич извлёк тряпочку, кремень и «секало-мусат» — все свои табачные «причиндалы», за которыми всегда внимательно следил. Два-три привычных ловких удара и тряпочка затлела. Иван Матвеевич подставил ее под ветерок и дождавшись, когда она разгорелась сильней, стал прикуривать. Но тут случилось маленькое несчастье — цигарка вдруг расклеилась и махорочная пыль, вся, без остатка, высыпалась.

— Ах-ты, прости Господи! — вырвалось у Ивана Матвеевича.

- Чистое наказанье, — сердито бормотал он, пряча кисет. — Покурить и тово нету... Все отобрали, проклятые!..

Он встал и в волнении сделал несколько шагов по площадке. Ему до того сейчас хотелось курить, что он собрался было идти на соседнюю — Канаичеву мельницу. Но сообразил во время, что это бесполезно... Ведь, не дальше, как вчера, старик Канаичев сам приходил к Ивану Матвеевичу за самосадом. К тому же, сейчас у Канаичевых находится его старуха —Настасья Ефремовна. Пошла после обеда разжиться муки. Если Терентий Васильевич достал табачку, он не забудет и Ивана Матвеевича, пришлет ему щепотку с Настасьей Ефремовной... Не к чему, стало быть, и идти... Иван Матвеевич снова уселся на камень. Вздыхая и поглаживая бороду, он устремил взор на свои бывшие владения.

2.

Прямо перед ним, как на ладони, раскинулся двух десятинный сад, разбитый в правильном шахматном порядке. Странно было с непривычки видеть эти, строго выдержанный, линии многочисленных, аккуратно подрезанных яблонь и груш. Как-то не вязались длинные, с недавно взрытой землей, аллеи с общим характером долины, где все росло вперемежку, без всякого плана, в зависимости от случайной воли, не руководимой ни вкусом, ни должным пониманИем элементарных требований красоты. В целом, однако, долина не проигрывала от этого. Общий её вид, благодаря, быть может, бессистемности, проявленной её обитателями при рассадке своих левад, был очень живописен, от неё отдавало своеобразно, немного дикой красотой и в этом было известное её очарование. Но взятое в отдельности, ни одно из казачьих поместий, раскинувшихся по Мокрой, не могло сравниться по красоте с хутором Ивана Матвеевича. Культурный сад, с его отчетливо видным, особенно с горы, рисунком аллей; нарядный куренек с тесовой крышей, кокетливо отделанный искусной, как кружево, резьбой по карнизам окон и дверей; небольшой цветник, где цвела пышная сирень и кругами, симметрично рассажены были розовые кусты — все это указывало на то, что старым хозяином хуторка было проявлено много вкуса и большое старание хоть сколько ни будь скрасить свою бедную степную жизнь...

Старался, скрашивал... А теперь весь этот красивый уголок не принадлежит больше старому казаку - Ивану Матвеевичу... Иван Матвеевич, несмотря на свои шестьдесят пять лет, объявлен опасным врагом советской власти — кулаком и как таковой, три недели тому назад, он раскулачен. У него с его старушкой — Настасьей Ефремовной, за то, что они не захотели закабалиться в колхоз, отняли все — сад — их надежду в будущем иметь обеспеченный кусок хлеба... Их веселенький, с такими трудами построенный домик — родной угол, где они надеялись окончить свои земные дни... И единственную коровку - кормилицу в это трудное время... И остальную скотинку - двух телят - сосунка и летошника, козочку... Птицу — двенадцать кур и двух кочетков... В курене — все под метлу забрали. Остались голые стены да... иконка Божьей Матери в переднем углу. Не досмотрели, должно быть, а то и ее сняли бы. Не перед кем было бы молиться и лить слезы бедной Настасье Ефремовне. Успели старики из всего своего жалкого добра надеть на себя по смене лишнего белья. Это только и осталось у них...

А когда отобрали все, объявили:

— Подлежите высылке. Куда — скажут вам после. А сейчас — живите пока в доме. Советская власть, не такая власть, чтобы выгонять людей на улицу...

Выходило, что еще благодарить нужно было Ивану Матвеевичу своих разорителей.

И вот с тех пор началась эта ужасная жизнь... Спали в горнице на охапке сена. Питались тем, что давали казаки с Топольков. Казаки сплошь записаны были в колхоз, но жалели и украдкой помогали всем раскулаченным хозяевам хуторков на Мокрой. Со дня на день ждали высылки. Куда погонят? В буерак, на волчье житье, как это несколько лет практиковалось в округе? Или на север, в Архангельскую губернию, на тяжелые лесные работы? Бог его знает... А пока... пока надо как-то жить... Делать было нечего, верней — нечем. Иван Матвеевич, едва не сошедший сума в первые дни, пытался занять себя в саду. Но лопат не было... Складного садового ножа — заграничного подарка сына — во время описи при нем не случилось и его забрали... Походил - походил в неуемной тоске по саду Иван Матвеевич, не знавший, куда себя деть от безделья, заплакал горько и... под конец смирился. Что было делать? Наложить на себя руки, чтобы кончить эту обрыдлую жизнь? Сколько в последнее время вытаскивают из петель старых и молодых казаков! Нет, это грех! Настасья Ефремовна никогда не простит ему такой слабости. А оставить ее одну — на это сам Иван Матвеевич не был согласен. Видно, до конца надо нести крест... От судьбы не уйдешь... Будь, что будет!

На Топольках, у одного из своих однополчан, Иван Матвеевич раздобыл мешок. Настасья Ефремовна по горсточке насбирала муки, и дня через три мешок был полон сухарей. Старики и этому были рады — все не без ничего поедут в ссылку...

Смутно и тяжко было на душе у стариков. Ждали... Настасья Ефремовна — рослая и когда-то полная казачка, похудела, осунулась, заметно стала сдавать. Прибавилось серебра в голове, стала она какая-то молчаливая, задумчивая. Много плакала, больше украдкой, чтобы не расстраивался Иван Матвеевич, и подолгу молилась перед забытым колхозниками, раскулачившими их, образком Божьей Матери.

Иван Матвеевич тяжко страдал без табака. Запаса махорки, попавшего к колхозникам, ему хватило бы надолго - пять кустов прошлым летом снял он на огороде. Так в листьях и забрали. Хуторяне же соседи были в одинаковом с Иваном Матвеевичем положении — сами за цигаркой готовы были бежать через всю степь...

Так, изнывая от тоски, без какой либо намеченной цели в жизни, становившейся с каждым часом все более бессмысленной, проводили старики погожие весенние дни на ставшем уже не их хуторке. Иван Матвеевич все чаще поднимался на площадку к тополю и целыми часами, как сегодня, смотрел оттуда на близкие, родные ему виды...

Разбита вся жизнь... Прахом пошли неустанные труды... Ничего, ничего не осталось. Мечталось — выучатся, вырастут дети, станут помогать своим старикам... И помогали бы, не случись эта ужасная война, а после неё, еще более ужасная - гражданская на самом Дону. С этого, собственно, времени начались все несчастья... Два сына были убиты красными. Горе-то, горе-то какое было, Боже мой! Что с бедной Настасьей Ефремовной тогда делалось, одному Богу да Ивану Матвеевичу известно... Третий успел выскочить заграницу. И слава Богу, тяжело ему там, но хоть жив останется... Из оставшихся трех — старший с год просидел в тюрьме. До сих пор припоминают ему это и никогда этого ему не простят. «Середняка», к счастью минула тюрьма, учительствует, бедует с женой — дети пошли, а на жалованье одному прожить трудно. «Меньшаку» тоже, пришлось хлебнуть нужды... В гражданскую войну он был совсем еще малышом, Иван Матвеевич успел разориться, помогать сынишке уже ничем не мог он. Сам своими силами выбился... Выбился да, кажись, и отбился от стариков... Был у него однажды Иван Матвеевич в Черкасске, кое, на что обратил внимание, не понравилось... Вот и все дети. Ни на одного в беде рассчитывать невозможно. Еще прошлой осенью, когда Ивана Матвеевича в первый раз раскулачивали, пришлось ему убедиться в этом. Старшего сына, за связь с «кулаком-отцом» сняли с места. Насилу выпутался и с тех пор от него ни строчки. Стороной, через других детей, узнают о нем... А «меньшака», так того исключили из техникума - полгода оставалось парню до выпуска, не посмотрели. Пришлось ему в архивах бывшей окружной станицы- домой, Боже упаси, явиться ему было никак нельзя! — искать отцовскую метрику и по ней доказывать, что он сыпь рядового казака, а не дворянина, как о том донес в техникум сельсовет... Выходило так, что дети ничего не могли сделать для стариков. Даже Димитрий из-заграницы. Этот не мог, разумеется; пострадать за связь с «кулаком-отцом»... За то мог жестоко пострадать сам «кулак-отец» за связь с сыном — офицером — «злостным контр - революционером»...

На худой конец, Иван Матвеевич и Настасья Ефремовна могли бы просуществовать и сами, оставь их власти в покое. В прошлом году сад впервые дал хороший урожай яблок. Но сад понадобился колхозу... Пятнадцать лет своей жизни отдал старый казак этому саду... Душу в него всю вложил свою... Сколько трудов понес он, сколько волнений и мук испытывал, пока сад не вошел в силу. Его губили лютые морозы зимой, обедали зайцы, сушила листву веской прожорливая тля — Иван Матвеевич, с отчаянием в душе, но с какой то неутомимой энергией боролся со всеми напастями. Раз даже — это зимой с восемнадцатого на девятнадцатый год, когда Иван Матвеевич девять месяцев просидел в окружной тюрьме, как уходивший в «отступление» от надвигавшихся большевиков и захваченный ими в Новороссийске, три четверти сада, оставшегося совершенно не обвязанным, было до веток обглодано зайцами. Пришлось по выходе из тюрьмы спилить все яблони и снова выращивать их прямо от корня... А каких усилий стоило Ивану Матвеевичу построить свой куренек? Шесть лет строил и все-таки, с помощью детей, выстроил. Из старого дедовского станичного дома — дубового, почти столетнего. Когда ставили — бревна, как железо, топоры не брали... Крепкий куренек получился! Целая история вышла с его постройкой. В семнадцатом году, весной, Дон залил станицу. Дом подмыло — по улицам на баркасах ездили — накренило на бок, жить в нем стало опасно. А осенью, после переворота, стало вообще опасно жить в станице Ивану Матвеевичу. Как же, сын у него офицер!.. Уехали тогда старики на дедовскую мельницу, в степь, за двадцать верст. Станичный военно - революционный комитет «национализировал» его дом. Иван Матвеевич, узнав про национализацию, сейчас же в Топольки, к хуторянам.

- Как так, отобрать курень? Не позволим!

На ночь выехало с Топольков до сорока подвод. А на следующий день к полудню весь дом лежал в бревнах перед мельницей Ивана Матвеевича.

- Получай курень, Иван Матвеевич! Мы им, сукиным сынам, покажем, как отнимать курени!

Давно это было... Теперь на Топольках колхоз и старики, что ездил за домом Ивана Матвеевича в станицу, боятся заговорить с ним — опасно, раскулаченный. Еще увидят активисты — черти бы им ребра переломали, проклятым...

Дети, дом, сад... Что же осталось еще? Да как будто ничего больше не осталось у стариков... Исчезают и надежды быть похороненными под этим вот серебристым тополем, откуда открывается такой чудесный вид на цветущую, благодаря неиссякаемой речушке - - Мокрой, долину...

3.

... Смутное, необъяснимое беспокойство охватило Ивана Матвеевича. Что случилось? Почему его Ефремовна до сих пор не возвращается от Канаичевых? Ведь, почти вечер на дворе, а она ушла тотчас же после обеда... «Заговорилась» с бабами? Не похоже это на Настасью Ефремовну, такого греха за ней не наблюдалось. Слов нет, перекинуться новостями с соседками и она не прочь. Но перекинуться одно, а задержаться на целых три часа — это другое...

Иван Матвеевич решительно поднялся. Надо пойти самому узнать в чем дело и... выкурить цигарку с Терентием Васильевичем. Не может быть, чтобы он не достал себе табаку...

Не успел Иван Матвеевич дойти до края площадки, как увидел вдруг Настасью Ефремовну. Он остановился в удивлении. Старушка страшно торопилась, почти бежала к куреню. Вот она едва не упала, споткнувшись о камень. В левой руке у неё какой-то узелок, прижала к груди, боится выпустить. Платок её сбился на сторону, седые волосы растрепались, падали ей на лицо, мешали видеть. Не останавливаясь и даже не замедляя хода, старушка отбрасывала их назад. У самого куреня она на минутку перевела дух и, махнув рукой — увидела, наверное, Ивана Матвеевича — скрылась за углом.

- Беда!— молнией блеснула мысль у Ивана Матвеевича. В две минуты скатился старик с горы.

В горнице, на полу, перед иконой Божьей Матери, вытянув вперед руки, лежала Настасья Ефремовна. Плечи её судорожно вздрагивали.

- Настя! Настя! Господь с тобой! Что случилось?

Сам чуть не плача, взволнованный и потерянный, дрожащими от волнения руками поднимал за плечи плакавшую навзрыд старушку Иван Матвеевич.

- Завтра, Ваня... погонят... в сельсовет. Ой, моченьки моей нету! — громко, отчаянно вскрикивала Настасья Ефремовна.

Иван Матвеевич, примостившись у подоконника, на четверке серой бумаги из тетрадки внучки своего полчка с Топольков, писал заграницу — сыну Димитрию письмо. Надо было спешить, опускались сумерки, к тому же до утра надо было успеть сходить на почту — двадцать верст сделать. Мозолистая, дрожащая от старости и от только что пережитого волнения рука, маленьким огрызком карандаша торопливо покрывала неровными строчками бумагу.

...« Я тебе писал, дорогой Митюшка, о постигшем нас с матерью несчастии. Прошу тебя, воздержись, не пиши нам ничего и денег нам не посылай. Люди обозленные, долго ли до греха. Не знаем, что с нами будет. Полагаемся во всем на волю Божью. Осенью пострадали мы с матерью в родной своей станице, да видно не всю чашу выпили. Прощай, родной ты наш, сохрани тебя Господь, не горюй, не убивайся. Мы, ведь, привычные тут. Степь сейчас не узнаешь, как красивая. Сад собирается цвесть, да не судила нам судьба покушать яблочков. Кто-то за нас покушает. О себе будем с оказией давать знать»...

Кончил, наконец, писать Иван Матвеич. Отвел он душу в беседе с сыном, легче ему стало. Вытирая рукавом рубахи глаза — непослушные старческие слезы не переставая катились по его щекам, — он спросил:

— А как насчет конвертика, мать? Развела клейстер?

— Склеила я, — тихо сказала Настасья Ефремовна. — С адресом — вот как же... Чернилами надо бы...

Иван Матвеевич пожал плечами. - Что будешь делать — придется разбудить на почте. Алексей Иваныч, небось, не обидится — свой человек. Неужто откажет?

Перед тем как заклеить письмо, Настасья Ефремовна захотела от себя прибавить несколько слов. Не найдя чистого места, она быстро, бисером вывела на полях:

«Дорогой сыночек, молись за нас Богу. Подай на проскомидию в православном храме. Идем на крестные муки».


Июнь 1931. Париж.


П. Туркин.




Разделы / Черные страницы казачества.

 Казачий круг - Комментарии к статьям




Казачий круг - форум
Обсудить статью на форуме

Сайты партнеров





Версия для печати
Яндекс цитирования

2008-2015 © Казачий Круг. Все права защищены.Разработка и поддержка Казачий Круг
Мнение редакции может не совпадать с мнением авторов. При использовании материалов сайта-ссылка обязательна.
ОпросыГостеваяНаш дневникПоискКарта сайтаДоска объявленийFAQ - Вопрос-ответ



Работает на: Amiro CMS