Казачий круг-История, традиции и культура казачьего народа.

Казачий круг-Независимый казачий информационный сайт. Основан в 2008 году. История, традиции и культура казачьего народа.

Казачий круг - Новости

Казачий круг - Статьи

Казачий круг - Осторожно ряженые

Казачий круг - Георгиевские кавалеры

Казачий круг - Майдан

Казачий круг - Фотоальбомы- Галерея

 




























Сайты партнеров

Казачья гамазея
 Дикое поле
Шермиции



Вольная станица

 

 



 

 


 










 

История, традиции и культура казачьего народа.

 

Вы пользуетесь Яндекс? Мы стали ближе, добавьте виджет "Казачий круг", и будьте в курсе самых последних новостей.
 

Казачий круг. История, традиции и культура казачьего народа.

История, традиции и культура казачьего народа.

добавить на Яндекс




Черные страницы казачества.

Смертью храбрых.

18.07.12 Автор: А. Жемчужный  Источник: Орган общеказачьей мысли журнал «Родимый край» № 100-101 1972 г. Издатель: Донское Войсковое Объединение. 230, Av.dela DivisionLeclerc, 95 Montmorency, France. 

Смертью храбрых.

« Колебаний в душе не тая

Кто за друга в бою

Отдал душу свою

Несть бо более любы сия »

Семья Уразко уже вторую неделю живет на хуторе. В станице неспокойно. Ходят тревожные слухи о расстрелах казаков новой властью. Идут обыски и аресты, жестокий суд и расправа; отбирают скот, лошадей, оружие, даже дедовские шашки и природную казачью форму — черкески, бурки, а также и все ценное имущество.

Перевезли Уразко все, что смогли, к себе на хутор; часть в землю зарыли, вместе с винтовками и другим оружием.

Подходила пора сеять яровые хлеба. Надо было готовить плуги, бороны, семена, сбрую подправить. Кос чего недоставало, и пошел Георгий, второй сын в семье, в станицу. Вышел под вечер, чтоб затемно войти в станицу, пробраться незаметно к своей родне и разузнать все толком.

Георгий Уразко недавно вернулся с Кавказского фронта и, вместо отдыха, попал в станицу в такое время, что об отдыхе нечего было и думать. Кроме работы и обычных — забот по хозяйству, прибавилось много других хлопот, тревоги и беспокойства. Смутно было у всех на душе. Ехал Уразко домой с фронта с думами о приволье кубанском, о родном доме, где ему все образуются. Повидает станичников, погуляет на близкой масленице, порасскажут друг другу вороха занятного о боевой фронтовой потехе, похвалятся своими выслугами. Георгий, выйдя на войну рядовым казаком, вернулся в станицу хорунжим. И был горд своей офицерской формой и красной анненской лентой — темляком на шашке.

Вернулись казаки с фронта на Кубань в свои станицы. Как будто бы и те же станицы, те же хаты, и все на своем месте стоит, но нет прежней в станице жизни. Нет хаты, где бы горестные вести не пришли с фронта. Теперь и сюда пришла смута. насилие и издевательства и смерть для многих казаков. Осиротели дома, опустели станицы — многие из казаков ушли на хутора, где меньше чувствовалась новая власть.

«Наша теперь власть — хвастались иногородние — и все равны, и нет теперь казаков, а есть граждане».

«Ничего, посчитаемся, когда Корнилов придет и повыбьет вас, гамселов, иногороднюю копоть » — про себя грозились казаки, отсиживаясь по хатам в станицах и хуторах.

Теперь уж податься некуда... Кубанская Рада и Правительство с Атаманом ушли за Кубань. Говорят, встретились с Корниловым и идут выбивать захватчиков с казачьих земель. А пока приходится терпеть и ждать. А терпеть, ох как трудно привыкшему к воле казаку.

Георгий Уразко хотел было, вскоре по своему возвращении с фронта, повенчаться с Олей Дорошенко. А венчать в станице некому. Станичного священника, отца Петра, убили без суда, без допроса: пришли в его дом и убили, как будто отец Петр разбойник, укрывавшийся от власти. Была и другая причина отсрочки свадьбы: отца Оли увезли в город, в Особый Отдел при военной контрразведке, и о судьбе его ни слуху, ни духу.

Вот и пошел Георгий в станицу, как по хо-явственным делам, так и для того, чтобы узнать о судьбе отца невесты, проведать свою возлюбленную, послушать новости про удачи похода Корнилова, про станичные дела, о своих друзьях допытаться. Не доходя до станицы, свернул с дороги к садам по над речкой и тропами много, много раз хоженными, дошел до садочка Дорошенок. Улучил момент, когда из хаты вышла во двор мать Оли, подал знак о себе, торопливо подошел, поздоровался и стал выведывать обо всем.

- Плохо сынок, дюже плохо! Плохие вести, и не знаю с чего начать — зачастила слезливым причитанием преждевременно состарившаяся от горя женщина. Вошли в хату, сели за стол и повели беседу почти шепотной речью, как бы кто не подслушал. Оли не было дома.

Мать сообщила, что у них в хате живет сам комиссар, человек не очень плохой, но очень уж говорливый. И все говорит, все хвалится, все грозит всем казакам за то, что они попрятались по своим хатам и не идут помогать новой власти. И еще худо, что приглянулась ему Оленька и не дает он ей проходу, — все в чувствах своих открывается и предлагает ей себя в мужья.

«Вот я и отправила Оленьку в город, будто бы про отца узнать. Очень уж тяжело мне было смотреть на нее, как она страдала от комиссарских речей. А по ночам припадет к моему плечу и плачет: хоть бы Жора пришел, хоть бы он нам, сиротам, помог советом и словом участливым. Не вытерплю, говорит, я приставаний комиссарских, или себя порешу, или ему, собаке, не миновать смерти. Я ее и так и этак успокаиваю, мол, хоть и комиссар он, но против твоей воли идти не сможет».

Помутилось в голове у Георгия. сердце утонуло в горячем потоке негодования и рука по привычке потянулась к шашке, пошарила кинжал, и в отчаянии сжалась в кулак. Ударил им по столу, закипел весь и только взглянул на передний угол хаты, где висел образ Св. Николая Чудотворца, тот самый которым благословили его с Оленькой отец и мать Дорошенки, давши согласие на брак.

«Благословите, Дарья Игнатьевна, меня и теперь этим образом на подвиг казачий, чтобы я мог с честью вернуться в свою станицу, освободив ее, вместе со всей казачьей Кубанской землей. А Оле моей, любимой, передайте, что я ее в обиду никому не дам, а комиссару будет то, чего он заслужил. Приведет Бог и заступник наш Николай Чудотворец — будем мы вольные казаки кубанские и будет нам счастье с Оленькой. Воля Божия и без нее ничего не случится. Прощайте и, быть может, до скорого свидания...»

Поклонился низко, встал на колени, приняв благословение от матери невесты, приложился к образу еще раз и молча вышел. Крадучись шел по тропе, и только одна мысль жгла, сверлила мозг: как бы встретиться с комиссаром и посчитаться за обиды.

«Убить из-за угла — не казачье дело, — размышлял Георгий. — Идти прямиком — как бы в беду не попасть без нужды. Надо сделать так, чтобы честно было и чтобы концы спрятать. А то уйду, а родне, да и Дорошенкам не поздоровится».

И вспомнил Уразко про былые запорожские дела и подвиги казачьи в борьбе с супостатом, про удаль свою и станичников на Кавказском фронте, когда лихим налетом врывались в шпяхетские и татарские селения прадеды сечевики и чинили свой суд и расправу за обиды и мстили врагам Веры Православной; и как совсем недавно на фронте, в разведке, он полз до вражеского проволочного заграждения, бесшумно снимал часовых или живым доставал «языка». И сразу зародились разные планы, как ему поймать комиссара и «залить ему — как говорят на Кубани — под кожу смальца». Плохо, что он не знает комиссара в лицо. Пойти в правление, прикинуться своим и там вы-ждать подходящей минуты и пристукнуть — трудновато: он, Уразко, здесь ничего не знает из новых порядков. Остаться в станице пожить, все предварительно высмотреть, выведать и найти наилучший способ встречи с комиссаром — мешкотно. Одно вот, узнал он из разговоров с Дарьей Игнатьевной, что комиссар возвращается поздно со своих заседаний и митингов, чем очень беспокоит семью Дорошенко, привыкшую рано ложиться.

«Время есть — продолжал размышлять про себя Уразко. — Пойду к Понаморенко, там хлопцы все знают. И о делах казачьих расскажут, и про комиссара можно расспросить подробнее, что за человек. Нет — решил он — лучше притаюсь в садочке у Дорошенок, чтобы никого не впутывать в свои счеты с комиссаром и чтобы никто даже не знал о присутствии Георгия Уразко здесь, в станице....

Вернулся и опять задами прошел к дому Дорошенко. По пути подобрал, с земли валек от повозки, дубовый, удобно легший в ладони небольшим вырезом для постромок. Притаился за кустом и стал ждать.

Ночь ясная, звездная. Месяц, хотя и на ущербе, но свету от него достаточно, чтобы различить на большом расстоянии. Подождав когда в доме все успокоились, угомонились, подошел ближе к крыльцу и там прислонился настороже. Ни о чем не думается, только одно на уме: скоро ли придет комиссару Но вот у соседа залаяли собаки. Им откликнулись, где то вблизи другие.

« Прощевайте, товарищ комиссар, завтра беспременно пшеницу отгрузим в два счета— »

« Прощайте товарищ...»— громкий хрипловатый басок комиссара.

И шаги уже близко, ближе, и вот уже вырастает фигура комиссара, усталая, задерганная, должно быть бесконечными разговорами, митингами, судом да расправой — всеми теми многими делами и обязанностями, которые связаны с комиссарством.

Как зверь насторожился Уразко, в жилах вдруг вскипела кровь, отвага и смелость сжались в одном метком движении вперед и рубкой, как шашкой, сверху вниз, взмахнула рука, державшая валек и с силой обрушилась на голову комиссара.

Ррр - ах. .. коротко прозвучал рассекаемый воздух и оборвался тупым, почти мягким стуком с легоньким треском» какой слышится от рассекаемого топором полена. Сразу как подкошенное, обвалилось обмякшее тело и откинулось на спину, разметав руки, распластавшись, колыхнулось чуть в стороны, двинулось ногами и затихло.

Не сразу пришел в себя Уразко. Напряжения в ожидании борьбы так было много, а все произошло так скоро, так просто.

- Ну, товарищ комиссар, отмитинговал, отбрехал, откомиссарил. Теперь мне за место пшеницы тебя отгружать надо. Куда бы это тебя подальше отфактурить?»

Нахлобучил комиссару фуражку низко на лицо, завернул пальто полами на голову, что-бы кровь не стекла на землю и легко подняв и взвалив себе на плечи неподвижное тело, пошел с ним к огородам, а за ними тропой к речке и по берегу подальше от домов, и уже на окраине за плотиной бросил с размаху в воду. Мягкий всплеск, круги, бульканье пузырьков воздуха и через минуту — тихая речка, гладкая полоса темного стекла.

Лихорадочное возбуждение еще не остыло. Хотелось двигаться, еще чем ни будь выместить врагам казачьей воли. Все равно домой еще рано возвращаться. Кто знает, скоро ли побываю еще в родной станице у Пойду посмотрю, не поживлюсь ли хорошим конем — надо в поход собираться. Дарья Игнатьевна сказывала — Корнилов недалеко и ждут его в соседней станице. От нашего хутора — рукой подать. Надо быть к тому готовым.

Идет Георгий мимо двора Мащенко. Смотрит — у ворот часовой красноармеец в серой шинелишке и в мерлушковой светло-серой папахе солдатской, подремывает, цигарку в зубах держит. Поравнялся с ним Георгий, да как гаркнет: «Товарищ, дозволь прикурить...» А тот спросонья глаза пялит, в руках винтовку тормошит. Изловчился Уразко, поддал ему снизу в челюсть. Только лязгнув зубами и на землю, как подкошенный, упал красноармеец. Смотрит на него без вся-кой жалости Уразко и думает: «Я его попугать хотел, а он и всурьез помер... »

Взял винтовку — наша родная, трехлинейная кавалерийская. Стянул с красноармейца и шинельку, патронташ. Все на себя пристроил по форме. Огляделся, тихо во дворе, и в хате даже огня нет.

Стемнело, месяц низко, и ночь загустела темнотой. Кони во дворе возле тачанки привязаны, сеном похрустывают, похрапывают на чужого, подошедшего к ним вплотную. В лошадях Уразко толк знал. А разобраться в этих лошадях и того легче, все они ему были знакомы, взяты в его же станице, у своих же казаков. Выбрал гнедого маштака, реквизированного у его друга Миши Жука. « Казачья лошадь, пусть казаку и послужит»—вырвалось у него почти громко.

Оседлал и седлом хорошим, благо седла тут же в кучу сложены. Перекинул через плечо винтовку. взял нагайку с луки и, вскочив на коня, не торопясь. поехал по станице. Станица, казалось, мирно спала. Подъехав к дому Дорошенок, привстал на стременах и, сняв папаху, перекрестился. прошептав за словами молитвы дорогое ему имя своей невесты : «Да хранит тебя, моя родная, Господь!» Круто повернул коня и, подскакав к часовому, взвалил его на коня позади седла и, свернув с дороги, поехал знакомыми с детства дорожками к реке. Туда же сбросил и злополучного кавалериста. Пусть думают, когда найдут обоих, что друг с другом сцепились в драке и нашли успокоение в реке.

Только тут почувствовал Георгий усталость. Выбравшись на степь, поехал круговой дорогой, сворачивая на пашню, чтобы не оставлять следов и не показываться на главных дорогах. Еще не рассвело, — когда он возвратился на хутор. Переоделся, спрятал винтовку и шинель, убрал коня, задав ему сена, и пошел спать.

А на утро, поведал обо всем своему отцу и о своем решении идти в кубанские части, которые, по слухам, должны скоро проходить мимо хутора.

Жаль отцу расставаться с любимым сыном, так мало побывшим с фронта дома. Но знал отец его натуру, и на святое дело, честное и казачье, шел Георгий. А еще было больше жаль материнских слез, пролитых по убитому на германском фронте старшему сыну, а теперь в слезах провожавшую последнего, кровного и любимого сына.

Просились любовно и трогательно, благословили сына в путь и остались бобылями на далеком от станицы хуторе.

« Не плачь, жинка. Бог не без милости, казак не без удачи — утешал старик Уразко свою жену. — Наш Жора добудет себе еще и чести и славы. А здесь, кроме срама и позора, нам, казакам, ничего не дождаться...»

Уразко шел бок о бок со своим одностаничником, почти сверстником, везде, на привалах, в походе, в бою были неразлучные, как пригнанные части машины, в одном боевом целом, в конной сотне.

Идут уже второй месяц во вражеском кольце, идут почти безостановочно, к невидимой и неведомой цели, дорогами и бездорожьем, лишь бы уйти от наседающего со всех сторон противника или пробиться через беспрерывные заслоны и заставы, стерегущие на всем пути.

—Стой ! — разом останавливает движение команда. — Слезай!

С маленькой задержкой, заторможено от усталости, но привычно четко, с поскрипыванием кожи седел и сплошным густым шорохом шинелей перекидывается сотня тел налевое стремя и глухо топает об землю. Разминают затекшие ноги и плечи, занемелую поясницу.

Коротка бывает остановка, только чтобы дать хоть немного отдохнуть и ксням и людям. И снова команда:

— По коням! Садись! Марш!

Почти все время идут быстрым шагом, изредка переходя на рысь. И тогда еще гуще вздымается пыль и, кажется, что не сотня всадников движется но дороге, а будто взбитое вихрем пылевое широкое полотнище стелется, волочась по земле и ниспадая по ветру пологой полосой на пашне. Вначале Уразко почти всю дорогу беседовал со своим земляком; переходы и остановки незаметно мелькали однообразными пятнами столь схожих мест, что порой казалось, будто в учебном стою проходит сотня все по одним и тем же местам.

Обговорили все из волнующих и близких сердцу вопросов прошлого, обо всем, что осталось в родной станице и что манит и тревожит.

— А, что. Жора, хорошо бы теперь дома в хате отоспаться? Искупаться бы? Поесть бы вареников? Пойти бы в церковь, — сегодня день воскресный? Погулять бы со своими дивчатами? — Так или в этом роде и духе часто говаривал Илько Гудзь, одностаничник и правый сосед в строю.

И то правда, — отзывался Уразко, вслух, а еще больше про себя, звучали воспоминания о родной станице, которая все дальше и дальше оставалась позади в торопливом движении в сторону на северо-восток.

Чем дальше путь к неизвестным целям, чем труднее и беспокойнее становились переходы, тем молчаливей, даже порой угрюмей казались люди в сотне. В первые недели пребывания в походе, Георгий был полон воспоминаний и дум о своих домашних, живо представлял и свой хутор и как сейчас там работают его старики. Или тревожился о судьбе своих стариков родителей и Дорошенок. Вдруг да кто-нибудь видел его, Георгия, в станице или Дарья Игнатьевна проболталась? Об Оленьке думал с нежностью, и надеждой окрашены были мысли, а сердце начинало биться чаще. Чудилось, что не на походе, а будто едет на коне к своей суженой и поспешает: ноги бьют по бокам коня, ускоряя его шаг. Сам движется всем существом в порыве вперед— поскорее бы доскакать до знакомой хаты. Так часто мечталось прежде, до наступления на Екатеринодар.

Но вот убит Корнилов, уже рухнули надежды на скорую встречу со своими, и потерялась вера в скорый конец пути, закрались сомнения в благополучный исход борьбы с противником, который все больше и больше сжимал кольцом, со всех сторон подходя и преграждая путь. Все вокруг слилось в сплошную полосу тревог и забот о сне, о хлебе, о сне и о том, что бы не отстать, не выбиться из сил. Иной раз кажется, что, упав на привале и заснув, больше уже не встанешь, не проснешься, — настолько обессиливают беспрерывные боевые переходы, часто бессонные и всегда тревожные. Обычно прежде удавалось хоть на день сбить с толку противника : — распускали ложный слух о том, что отряд пойдет в известном направлении и. отдохнув в лежащем на пути селении и накормив лошадей за день, снимались ночью и часто без дороги и или совершенно в противоположном направлении, успевая до утра пройти большое расстояние до хутора или станицы и там передохнуть до нового перехода. И это удавалось тем легче потому, что противник избегал ночных боев. Но скоро эти уловки не стали помогать, и почти каждый день приходилось двигаться с перестрелками, уходя от станиц, которые обстреливались иногда издалека орудиями. То спешиваясь, то рассыпаясь в лаву, то смешиваясь с цепями пехоты, выходили на боевую линию выбивать из полевых скопов противника; малоопытный и мало стойкий противник не выдерживал наступления на него боевых, бывалых казаков и армейцев, под надежной командой лихих и знающих свое дело начальников.

— Ишь, расходилась, как вошь по шинели, — ворчал Уразко на серошинельную массу красноармейцев, чересчур наседавшую за последние дни и беспокоившую перестрелкой.

На прошлой остановке Георгию удалось отправить письмо по почте, — останавливались и станице. Постоем стояли на окраине, по дворам казачьим. Дома только бабы да старики.

— Где же хлопци да батьки? Почему нас только горсточка, а все остальные попрятались по хуторам, ушли в одиночку по городам и в чужие места в горы у — Спрашивал Уразко в кругу своих однопоходников.

— Трусы, шкурники, —отвечали одни.

— Малодушные, — говорили другие.

— Просто не поняли, что творится на Кубани, а сейчас уже поздно, — добавляли другие.

— А может те, кто не с нами и правы, — плетью обуха не перешибешь, заговорил Илько Гудзь. — Что ж мы, как затравленные, и сами не знаем выхода из петли. И не ради страха, и не жаль мне своей головы, а боюсь казачьего поражения. Глумиться будут и торжествовать, если из беды не выйдем.

— Живыми нас не возьмут! — зашумели казаки. Да еще неизвестно, чья сила возьмет. Говорят, донцы поднялись. Только бы до них дойти. Видать, туда и путь наш лежит, — не унывало и верило большинство в победу.

— Где им, кацапам с казаками тягаться. И ведет нас всех Атаман наш и генерал Деникин.

Слушает Уразко такие речи и щемит сердце от слов этих, сосет червячок сомнения, — зачем пошел, почему не покорился, как все другие: — ведь не поубивают же всех нас. казаков у Почему же все, почти все остались, а ему с другими другой путь, иная судьба нужна?

И заворочались в недоумии мысли, а еще больше горькие думы, что не идут теперь с боем на захватчиков, освобождать от них казачью землю, а уходят без оглядки, спасают свои шкуры, ищут куда спрятаться и не могут даже остановиться по своей воле. Неужели все погибло? Пропала воля казачья и не будут казаки хозяевами на Кубани? И, если не тот, который лежит на дне речки, а другой комиссар будет свататься к его Оленьке? Над его стариками станут измываться и куражиться гамселы-иногородние?

И закипела злоба, кровь зашумела в сердце, сжалась сука, и весь он накалился ненавистью, взметнулся всем телом с земли, где сидел, отдыхая. Уразко и воскликнул:

— Не бывать, не бывать того, чтобы казаки пятились от своего слова. И не будет у казаков иной судьбы, как только казачьей и вольной. Пусть иные сидят на печи, да за бабьими юбками прячутся от комиссарской палки. Мы же не дрогнем и добудем себе славу и честь, либо смерть в бою, но не пойдем в батраки к иногородним !... Я знаю, как они расправляются с нашим братом, казаком, и не я и не вы не захотите испытать на своей шее подневольного ярма. Не взяла меня турецкая пуля, не возьмет теперь и большевицкая, если того не допустит Господь и мой заступник Святой Георгий...

Гул одобрения прошумел по казачьим рядам, сгрудившимся вокруг Уразко.

— Теперь поздно думать о своих хатах, когда зашли далеко от них. Будем держаться крепко друг за друга, и Бог даст, выйдем с честью и невредимо... — говорили и в этом роде. Все же по лицам видна была тревога, сомнение в удаче.

Беседа пошла по группам, под мерное похрустывание многих лошадиных голов, неторопливо от усталости жевавших сено.Понемногу затихли разговоры, постепенно один за другим примащивались для отдыха, и кто где прилег, там скоро зашелестело спокойное дыхание дремлющих и спящих казаков. Не спали только чаевые. Сну не мешает далекая перестрелка : это пехотный авангард сцепился с передовыми цепями противника. Обычная волынка : завязывают бой, чтобы отвлечь внимание и дать главной массе отряда и обозу отступить в совсем другом направлении.

Но, чу, ближе придвигается стрекотня пулеметов, чаше рвётся шрапнель и громче раскаты рвущихся снарядов. Уже позванивают стекла в хатах, в ушах дольше остается какая-то густота от гула и грохота падающих невдалеке снарядов. Кое-кто привстает, прислушивается. Будит соседа. Скоро канонада, вместе с ружейным и пулеметным огнем. врываются в мирный покой сотни. Все уж наготове, седлают коней, хотя и нет об этом приказа, но делают это, как неотложную надобность... Через минуту-две приказ: идти за околицу направлением на мельницу, откуда больше всего пулеметного и ружейного шума.

— Жара ! — говорит урядник Митя Хитрый. головой показывая в сторону мельницы.

— Погреемся, поразомнемся — шутят в ответ.

Заученно, как один, садятся по команде и, через несколько минут, на рысях уже за садами и заборами станицы, торопливо идут через сплошную пшеничную гущу колосьев, шумящих сухим шелестом, как шуршит крупный песок в осыпи с гор.

— Жаль хлебушка. Клонится к земле, копытами лошадей втаптываются чьи-то труды годовалые, — думает Уразко, своим хлеборобьим сердцем болеет за погубленные посевы, еще не успевшие вызреть и выспеть. Не один Уразко, а и все казаки, не без жалости шли по казачьим полям, топча конями пшеницу кубанку, какой нет нигде в другом месте во всем черноземном юге.

Но уж думать ли долго об этом, когда путь лежит навстречу все громче стучащей пальбе у Кони настораживают уши, прядают ими, храпом пугливым дают знать об опасности, чуют ее и подбираются в упругом беге, будто знают, что идут в бой, идут не в первый раз, покорные воле крепкой рукой державших поводья своих седоков.

— Должно быть в бой. — волнующая мысль настораживает, сушит во рту, подтягивает все тело в пристальном внимании, вглядывании вперед — кто там? Что там? Сколько противника и где он? Спешиваться? Лавой?... Атака? Мчатся мысли, мчится поток лошадей рядами, лентами, спина в спину, головой в хвост, раздавшись по три в ряд, быстро, быстрее за командиром. Сотня идет крупной рысью; прошли уже пшеничное поле, выскочили на толоку и сразу по мякоти чернозема бег стал грузнее, вокруг тише без шелеста колосьев и стеблей

Что там впереди?— Только спины, лошадиный круп и пыльная завеса надо всем.

— Та-та-та-та... Как по камням молоточками четко загрохотало близко, близко с шаркающим призвуком от негромкого эха. Брызнули длинным полукругом, как воробьи вспархивая, серые комочки пыли в нескольких шагах впереди лошадиных ног первого ряда сотни.

— Стой ! Вправо и влево для атаки стройся ! Маарш !...

Мчатся вправо и влево, развертываясь полукругом громадного радиуса. чтобы в карьере опять сомкнуться в ударе на противника.

— У-рра-а !... — Гремит голос командира, подхватываемый воплем сотни громких казачьих глоток.

Шашки наголо, карьером на невидимого ещё врага. Проскочили вспах земли от взбороздивших землю пулеметных пуль. Показались окопы с брошенными позади них серыми полосами тел противника, блеснули от них ленточки ружей, затокали, зазвенели, запели тихим осиным тонким голоском шальные пули, и обрывая все шумы и звуки, четко рванули, как крепкое полотнище разрывая, сухим трескучим шумом, — залпы ближних винтовок. За ними затокали, заторопились, застрекотали пулеметы.

Мчится сотня... Вот из ближних окопов поползли вспять, перебежками от окопа к окопу. Уже вразброд сыплются пули, уж поперхнулся один пулемет. Сбитые с прицела только лают пулевые свисты. Еще минута и, как бешенные словно разъяренные псы, оскалив стальные жерла, залились, загрохотали пулеметы противника.

Смыкая ряды, мчится сотня... Не понять, долго ли мчится она и скоро ли кончится бешеная скачка.

Падают кони, спотыкаясь и грузно, мякотью туш рушась о землю. Останавливаются раненые лошади, падают раненые люди. Вот один с трудом держится в седле, пригнувшись к луке и поддерживая перебитую руку. У другого лошадь вдруг, как вкопанная на секунду, остановившись и дрогнув всем толом, оседает, валится на бок и вся клонится книзу. А всадник, застрявший в стременах, поджатый тушей, путается выползти из-под бьющегося в предсмертных судорогах коня. Нечеловеческие страдания от боли перекашивают бледное лицо. Отчаяние бессилия и муки протягивают руку к кобуре, и через мгновение приставленное к виску холодное дуло нагана падает вместе в разбитой головой на залитую казачьей горячей жертвенной кровью землю.

Все это мелькнуло перед глазами Уразко, молниеносно прорезав сознание страшной правдой жутких смертей.

— И я бы так сделал, если бы не захотел лежать с перебитыми ногами, пока не прикончат вражеские приклады, — вспыхнула мысль и в тот же миг заслонилась, заглушенная криками и пулеметной, истошной, брякающей в железные барабаны стукотней. Натягивая поводья и в тоже время погоняя коня и ногами и криком, и плашмя шашкой, подаваясь вперед телом, мчится Уразко прямо на пулеметные жерла.

Что это?... Как это?... Тупо мозжит вся левая сторона тела. Не передохнуть от боли. Сколько времени лежал, — не помнит. Смеркается... Шагах в пятнадцати бьется с перебитыми ногами и не может встать его конь. Бегает по пашне запутавшись в поводьях боевой друга, рыжий конь, Илька Гудзя... Вот и сам он, Илько, ничком и плашмя лежит, будто к ручью наклонился испить водицы. И еще дальше — темные пятна, тел человечьих и туш лошадиных.

Тихо, так жутко тихо после шума атаки, свиста в ушах от бегущего навстречу воздуха в бешенной скачке. Попробовал встать, больно во всем теле, как будто бы нет ни одного не ушибленного места в теле. Шевельнул правой рукой, — нестерпимая боль, плечо выбито из сустава при падении. Ножны сорвались с плеча вместе с ремешком портупеи, а шашка зарылась концом в мягкую землю. Левой рукой вытянул Уразко шашку и, опираясь на нее, пошел к окопам к жерлам оставленных и успевших остыть, сиротливо безмолвных пулеметов. Окопы на пригорке, быть может от них будет виднее куда идти. Места мало знакомые. — Не издыхать же тут, как собаке, — шевельнулась вместе с болью от малейшего движения мысль, но боль беспокоила меньше чем неимоверная тяжесть и слабость во всем теле. Прихрамывая, кряхтя от боли, стиснув зубы поплелся вперед. Идет едва переступая. Туманом стелет в мозгу и шумит боль, и мысли деревенеют, как и все тело, все истыканное жесткими, колкими болями... Морщится лоб, жмурятся глаза от боли, от колючих мыслей, которые еле-еле ворочаются в мозгу.

— О. ох !... Чтоб тебя !..., — неведомо кого браня, охает от каждого вздоха, от каждого шага. — Аж дух захватывает... — Ну, ну, не падай духом, казак, — сам себя подбадривает. Теперь, коли упадешь, больше не поднимешься, — подсказывает саднящая, как боль в теле, мысль. — Вот бы лошадь поймать... Сесть бы да ночью ускакать, догнать бы своих... Подожду, не слажу... Хоть и запуталась лошадь в уздечке, а все же шагать может, — будто сами по себе ворочаются мысли, в то время как голова словно раскалывается от боли, вся заполненная болью; эта боль растет, пухнет от других болей, ползущих к голове, от всех частей тела.

Сколько шел до скопа, — не помнит. Поднялся, перешагнул через земляной валик, через канавку окопа и задохнулся, закашлялся, и вдруг соленая струйка, кольнувшая в боку, оттуда выползла тонкой змейкой, изо рта, соленым привкусом удивила.

Кровь размазалась на руке, утиравшей мокрые губы. Надо присесть отдохнуть. Неужели так ушибся? Ранен ?... Только звоны, тупые колыханья в голове. Шумит в ушах, колет и жжет, как крапивой в левом боку и саднеет, ноет рука, плечо. Кружится все вокруг, мутнеет, плывет, качается, падает и, вдруг все пропадает на миг.

Уразко лежит возле окопа. В мутных глазах чуть брезжит отсвет пулемета. Душно, нет воздуха, заливает грудь горячая волна. На миг вспыхивает сознание: перед ним догорает вечерняя заря. Спит ли у себя в садочке, грезит ли во сне? Кто там?... Ах, если бы свои, помогли бы встать. Опять заволокло. Размазанное красным шумящее пятно заглушило сердце: не тикает, как часики жилка у левого виска, где была нестерпимая боль.

Хочет Уразко открыть глаза, увидеть тех, кто ближе, любимей, но веки плотнее сжимаются от боли, и губы вздрагивают и не могут открываться. Быть может, это шепот, предсмертный зов беззвучный!.. Прощание с миром, со всеми дорогими здесь, на этой земле, людьми!...

Все ниже и ниже клонится голова на левое бессильное, плечо, свисает тело и вдруг рушится, как глыбка с окопного вала и, докатившись до земли, затихает недвижимо, припав лицом к родной своей Кубанской земле.

Австралия А. Жемчужный.




Разделы / Черные страницы казачества.

 Казачий круг - Комментарии к статьям




Казачий круг - форум
Обсудить статью на форуме

Сайты партнеров





Версия для печати
Яндекс цитирования

2008-2015 © Казачий Круг. Все права защищены.Разработка и поддержка Казачий Круг
Мнение редакции может не совпадать с мнением авторов. При использовании материалов сайта-ссылка обязательна.
ОпросыГостеваяНаш дневникПоискКарта сайтаДоска объявленийFAQ - Вопрос-ответ



Работает на: Amiro CMS