Казачий круг-История, традиции и культура казачьего народа.

Казачий круг-Независимый казачий информационный сайт. Основан в 2008 году. История, традиции и культура казачьего народа.

Казачий круг - Новости

Казачий круг - Статьи

Казачий круг - Осторожно ряженые

Казачий круг - Георгиевские кавалеры

Казачий круг - Майдан

Казачий круг - Фотоальбомы- Галерея

 




























Сайты партнеров

Казачья гамазея
 Дикое поле
Шермиции



Вольная станица

 

 



 

 


 










 

История, традиции и культура казачьего народа.

 

Вы пользуетесь Яндекс? Мы стали ближе, добавьте виджет "Казачий круг", и будьте в курсе самых последних новостей.
 

Казачий круг. История, традиции и культура казачьего народа.

История, традиции и культура казачьего народа.

добавить на Яндекс




Черные страницы казачества.

Зипунные рыцари

07.07.11 Автор: Петр Аврамов  Источник: "Родимый край" Ежемесячный Казачій журналъ, LE PAYS NATAL REVUE MENSUELLE, № 9, от 15-го сентября 1930 г.UNION DES COSAQUES, 1 villa Chauveiot, PARIS 

I.

Теплым майским вечером по степи быстро шли два старика.

Первый из них высокий, немного сутулый, крепкий и бодрый с виду, со свежим, хорошо сохранившимся лицом, обрамленным короткой седоватой бородкой, не отрывал почти глаз от земли и шагал твердо, уверенно и широко.

Спутник его едва поспевал за ним. То был со-всем ветхий человек. Длинная, серебристо-льняная борода, лопатой ниспадавшая ему на грудь, слегка подрагивала от быстрого хода. Съехавшая на затылок потрепанная фуражонка, с засаленным и выцветшим от времени красным околышем, обнажала белоснежные, давно не знавшие ножниц, редкие пряди старика. Он то и дело осматривался по сторонам. При этом странно щурил свои слезливые, подернутые старческой мутью глаза. Временами его бледное, изможденное и морщинистое лицо, с печалью необыкновенной грусти и неизбывных страданий, преображалось до неузнаваемости. Легкая мимолетная улыбка, как слабый солнечный луч, на мгновенье прорывающийся сквозь хмурые облака в непогожий день, освещала его ненадолго...

Одеты старики были одинаково. Оба в суконных, цвета хаки, военных гимнастерках. Будничные - без лампас — нанковые шаровары уходили в белые шерстяные чулки. Обувь составляли рабочие, из грубой кожи, захоженные чирики.

Моложавый старик, кроме харчевого мешка и плотной ватной поддевки, нес еще зипун. На поясе у него болталась подвязанная ремешком помятая жестяная кружка.

Вряд-ли спешившие казаки замечали своеобразную красоту, вместе с вечерними сумерками опустившуюся на потемневшую, сразу лишившуюся и без того неёркой своей окраски, степь. Кругом абсолютная, мертвая тишина. Сколько бы ни прислушиваться — ни за что не услышать единого звука. Засыпающий воздух, с каждой минутой охлаждавшийся больше и больше, был недвижим. Еле ощущалось теплое дыханье земли. Сгущались, надвигались издали, сумерки. И как резкий контраст, над всем этим земным сумеречным покоем, светилось вверху еще не потухшее небо.

- Стой! кажись, доехали! — громко, густым басом произнес первый из стариков, останавливаясь на краю глубокого степного буерака, неожиданно пересекшего им дорогу.

- И как ловко-то! — воскликнул он через минуту и быстро обернулся к только что подоспевшему спутнику.

- Смотри, Степаныч... Как в аптеке на весах — в самый раз угодили. Вышли прямо на родник.

Ветхий старичок, окрещенный Степанычем, снял фуражку и вытирал рукавом потный лоб.

- Прямо на родник, говоришь? — зазвенел он старческим надтреснутым тенорком. — Ну, и слава Тебе, Господи. Пожалел, стало быть, нас Господь. Вот мы теперича костёрик соорудим, скипятим вишенки сушеной. Матвевна-то мне много положила ее. Вроде как бы чайком побалуемся. И душа согреется, а главное —с огнем куда вольготней по ночам. Как ты, Минай Матвеич, насчет огонька?

- Да я с великой душой, Степаныч, — живо отозвался Минай Матвеич. — Это ты правильно. С огнем веселей, что и говорить. Только надобно поджожек насбирать поскорей. Стемняет — чорта лысого найдешь тут чего. Пойдем-ка устраивать логовище.

Старики тронулись вдоль буерака. Скоро они напали на глубокую, выбитую в каменистом грунте буерачного ската, стежку и, шурша камнями, спустились к роднику.

- Вот мы и дома, — сбрасывая с плеч мешок и зипун, весело заговорил Минай Матвенч. — Смотри, Дружинина, какой у нас огромадный курень. Целую дивизию таких старых хрычей, как мы с тобой, поместить можно. И форточек ночью отворять не нужно — нету тут ни окон, ни дверей — стены одни...

- А на потолке, между прочим, горит електричество, — усмехнулся он, посматривая на небо, где в самом деле показались первые неёркие звезды.

Степаныч слушал шутливую речь Минай Матвеича и улыбался, поглаживая бороду.

- Ну, будя! — спохватился вдруг Минай Матвеич. — Чево ты стоишь, Степаныч, рот разинул! — почти сердито прикрикнул он на старика. — Клади харч наземь и давай шукать. Я вдарюсь в терен за сушняком. А ты посмотри кизеки над стежкой. Должны бы остаться с лета.

Вскоре из густых терновых кустов, росших поблизости от родника, послышался хруст ломаемых веток и сердитое ворчанье Матвеичева баса. Со стороны Степаныча доносился шорох камней и частые громкие вздохи.


II.

Родник, около которого расположились на ночь старики, пользовался большой известностью в округе. Его студеная, прозрачная, как хрусталь, вода почиталась окрестными казаками «целебной». И не было особого преувеличение в подобной оценке. В знойный летний полдень, когда безжалостное солнце палит так, что перед глазами начинают плясать белые и красные круги — того и гляди «шибанет обмороком», а в ста шагах полыхает призрачное степное марево, напиться ледяной родниковой воды — это действительно исцелиться на время и от усталости после тяжелой полевой работы и от изнурительной, выматывающей, трудно переносимой порою жары.

- Вот вода, так вода, — говорили утолившие жажду казаки. — Сладкая — лимонаду не надо, и легкая.

- Легко, как попьешь, делается...

- Целебная вода, право слово.

Казаки сидели, отдыхали за крученкой на камнях. Под соломенными шляпами, под фуражками мокрые «утирки». Гутарили, обмениваясь новостями. Пили еще раз — «на дорожку», прямо с камня, прикладываясь потрескавшимися от жары и пыли губами к зеркальной поверхности источника. Набирали «целебной воды» в деревянные большие плоские баклаги—«про запас для стана»—и шли, освежившиеся и набравшиеся сил, по своим «дележам».

За родником поэтому ухаживали. Каждый год, с началом летних полевых работ, его чистили. Большими цыбарками вычерпывали взмутненную воду до самого «живого» дна — постоянного объекта глубочайших и сосредоточеннейших наблюдений не для одной пары детских глаз, с нескрываемым удивлением смотревших, как движется, клубится, будто кипит легкий налет ила, через который холодная живительная влага пробивается на свет Божий. Чинили кладку из простого нетесаного — «дикого камня», от постоянной влаги покрывавшегося шелковистым мхом — плесенью. Кладку обычно разваливал скот, пригоняемый на водопой пастухами казачатами — живыми, как вьюны, с красными облупившимися лицами, босыми, со ступнями сплошь покрытыми «цыпками», одетыми в заштопанное сезонное тряпье, с «чекмарями» или «чакушами» в руках, звонкими и горластыми. С их приходом мирная благодать глухого буерачнего уголка нарушалась основательно и надолго. В испуге упорхали от ближайших к роднику терновых кустов довольно многочисленные здесь степные воробьи — «иванеюшки». Срывалась и летела куда-то в сторону, ожесточенно работая крылами и громко, недовольно каркая, ворона. Ровно н степенно отлетали дальше по буераку, в более спокойные места, краса-вицы-сизоворонки. Пустошки, свернув свои нарядные хохолки, толчками рассекали воздух, напуганные столь необычным шумом. И только сорока — беспутница, усевшись неподалеку на сухой ветке одинокого боярышника, трясла хвостом и, словно обрадовавшись новым слушателям, в тысячный раз стрекотала-рассказывала надоевшее всем сорочье свое вранье.

Но горше всех приходилось - бедным лягушкам, немногочисленным обитательницам самого родника. Не одна из них, зазевавшись или от чрезмерного любопытства всплывавшая на поверхность еще не отстоявшейся после водопоя воды, молниеносно выхватывалась цепкой рукой подстерегавшего ее казачонка и находила немедленную жестокую гибель.

Казачата визжали от восторга, трогали «чекмарями» распластанную на камне жертву—не жива ли еще—и убедившись, что дело сделано чисто, забрасывали ее в траву.

- Здорово ты ее жмякнул, Ванька.

- Я летось трех убил.

- А мне маманька говорила — их грех убивать, водяных легав.

- С ними погано воду пить.

- Хоть погано, а грех. Мне маманька говорила. Они, легавы, родник прочишшают. Где легавы, там всегда много воды.

- Легава, всегда легава. Поганая и все. Брешет твоя маманька.

- Сам брешешь.

-Ты, брат, тово.., стерегись.

- Чево?

- А вот чево...

И нередко у прохладного родника, на том самом месте, где так трагически погибла лягушка, происходил поединок. По всем правилам, освященным временем и принятым к неуклонному исполнению более взрослым населением хуторов: по «мордам» и лежачего не бить, ногами в живот не пихаться, драться честно кулаками и разить «в груди, по бокам и в душу».

Казачата становились в позы, наклонялись, закрыв груди руками и с крепко сжатыми кулаками долго обхаживали друг друга. Момент — и сыпались частые, как горох, удары.

Лягушка мстила за свою преждевременную смерть.

Родниковая кладка, похожая на огромный котел, всегда была полная до краев. Веселый, искрящийся на солнце ручеек бежал от неё, извиваясь и журча, на дно буерака. Там он сливался с сотнями других, подобных себе ручейков и вместе с ними давал начало живучей, ни при каком «сухостойном» лете не пересыхающей, речки.

Этой весной редко кто показывался у родника. Пастухи с коровами и овцами держались еще вблизи хуторов. Сюда они придут позже, когда потравят корм на ближайших от жилья и больших прудов попасах.

Казаки-хуторяне, с Благовещенья до Пасхи выезжавшие на полевые работы, тоже пока не нуждались в роднике. Время было нежаркое и водой они запасались из дому. Круторогим быкам несравненно легче было возить тяжелые сорокаведерные бочки торным проселком, нежели тащить скрипевшие несмазанными колесами водовозки по неровной, бездорожной, сплошным «зябом» покрытой степи.

Останавливались всего несколько раз дроги. То старик, владелец дележа, отстоявшего от буерака, в какой ни будь версте, приезжал за водой.

Да праздничным днем отдыхал иногда у родника случайный охотник-казак.

Вот и все, кто до Минай Матвеича и древнего Степаныча, майским вечером пришедших ночевать к роднику, побывал этой весной в глухом степном буераке.


III.

Перед Степанычем стояла трудная задача. Надо было развести огонь с наименьшей затратой спичек. «Серников», — как ему заявил Минай Матвеич, — «было в аккурат». Старик принял надлежащие меры. Из сыроватого дерма, принесеннего Минаем Матвеичем, он выбрал особо сухие ветки, поломал их и кучкой сложил палочки у одного из камней.

- Затишка тут, — объяснил он Минаю Матвеичу, молча, с любопытством наблюдавшего за его хлопотами.

Минай Матвеич невольно рассмеёлся.

- Чудной ты, Степаныч. Под камнем ищешь затишку. Да ты сейчас в открытой степе могешь зажигать серник. Не колыхнется, сгорит, как свечка...

- Так-то оно так... А под камушком оно как-то верней. Сам сказал — одна у тебя коробка... Ну, Господи, благослови.

Палочки занялись быстро. Степанычу не пришлось израсходовать вторую спичку. Скоро потянуло кизечным дымком, дело спорилось. Через короткое время, подсохшие терновые ветки с треском вспыхнули и костер запылал полным ярким огнем.

Степаныч занялся приготовлением «чая». Казанок с родниковой водой, поставленный прямо на пылавшие ветки, ежеминутно грозил опрокинуться.

- Жалко, не захватили таганок, - вздыхал Степаныч.

Он приготовил уже заварку — пареный на духу в печке и засушенный после вишневый лист.

- Дай ложку, Минай Матвеич, помешать чай. Скипел самовар-то.

Минай Матвеич ломал между тем надвое свежую «колобашку» и доставал из мешка сало.

Поужинав, старики долго и усердно пили приятный, кисловатый «чай», уже с полгода, за неимением настоящего, получивший права гражданства среди окрестного населения.

От костра становилось жарко, кипяток распарил стариков окончательно. Пришлось расстегнуть гимнастерки. И распаренные, с обнаженными грудями, долго просидели у костра старые казаки, ведя беседу на тревожные, больные для них темы.

- Я говорю, — мрачно басил Минай Матвеич, — если наши не придут на этих днях, как об этом гутарят на хуторах, переловят нас, как курей, станичные сукины сыны. Куды ты схоронишься от них, скажи на милость?.. Надысь, когда я убегал из станицы, встрел я у церкви Авдеича. Шел он тогда из ревкома. Ну, как водится, слово за словом. Только он и говорит мне, ни с того, ни с сего, сразу как-то: хочу, говорит, дорогой куманек, открыть тебе великий секрет. Но наперед перекстись, что никому не скажешь. Сам знаешь, дружба дружбой, а служба службой. Иной раз сбрешешь по дружбе, а после неделю отбрехиваешься перед товарищем председателем. Того и гляди загудишь в тюгулевку... Я, понятное дело, сейчас же «шапку на молитву долой», церква вот она, рядышком, окстился, значит. Катай, говорю, Авдеич и будь уверен — никому и ничево. Ну, Авдеич и зашептал: хоронись, Минай. Хоронись и как ни на есть верней. Порешил революционный комитет взять под арест всех городских стариков и всех их отправить в Царицын. Как в Иловле, а слушок прошел — и в Качалине... Потому, говорит, сильно ненадежный елемент, мы-то-есть...

При последних словах Степаныч закачал головой и горько усмехнулся.

- Елемент, — проговорил он. — Жили-жили, помирать пришло время и вот на старости лет елементом оказались каким-то. Да еще ненадежный...

Старик в недоумении развел руками.

- Вот я и говорю... Как услыхал я такую новость, так сею же минуту велел Устюшке — племеннице передать всем моим дружкам об великой опасности. Сам же, не глядя на ночь, вдарился на Родники.

- А крест-то как же? — перебил вдруг Степаныч.

- Чево ты? Какой крест? — удивился Минай Матвеич.

- Так ты крестился же на церкву, что никому не скажешь про секрет?

- А-а, ты вот про што... Ну, брат, дело известное, согрешил. Я, признаться, тогда и не думал об этом. За самое сердце меня схватило. Ах, думаю, сволота, до Царицына доходит дело? Погодите же... Убегли тогда, в тую же ночь, все приметные старики из станицы — шестьдесят два человека.

- Когда я пришел, на Родниках в каждом курене по нахлебнику было, — сказал Степаныч.

- Да... Я и говорю... Вон еще с каких пор, считай с февраля месяца, они собирались арестовать нас. Обыскивали, весь март шарили по хуторам. Одного Зуйка Ивана Евстигнеича поймали... Да он сам виноват. Не полез в погреб, как ему делом толковали. Вздумал схорониться в яслях... Ну, понятное дело, товарищ теперь и злой. Добра от него теперь не жди... А тут про кадетов прошел слух... Хоть бы скорей приходили они...

Старики помолчали некоторое время.

- Когда Трофим прискакал вчера передать, что в станице затевают облаву, я — грешный человек — не поверил сначала, — заговорил Степаныч. — Думал — брехня. Сколько разов бывал обман? Потом вижу — дело, будто, всурьез.

Минай Матвеич усмехнулся.

- Если в станице всеми делами хороводит теперь мой племенник, — сказал он, — то тут, брат, хвост на сторону — шутку брось... Еще неделю назад — Ефимка только что объявился в станице — я тогда еще сказал: ну, господа старики, берегись — истребитель приехал. Этот ежели возьмется за дело — будьте спокойны — доведет до точки. При царе арестантскими бы ротами кончил, поганец. Опозорил, клятый, семью всю. Людям стыдно глядеть в глаза.

Минай Матвеич разволновался, когда разговор коснулся племянника-большевика.

- Впервой я срезался с ним, когда он только что явился с фронта. Выходить, в революцию было дело. Явился он тогда чорт-чортом. На стариков ноль внимание, атаману прекословить, фыркнул даже раз на о. Симеона. Я матери его — сестре моей Авдотье — пожалился — подействуй, мол, на молокососа. Куда там!

Он, говорить, и за мать меня не почитает. Скажешь слово поперек — серчает. Дошло до того, что хоть беги с базу... Ну, вот... Каким то путем он и узнай, что я — стало быть — хлопотал об нем перед матерью. Встречает он меня раз у правленья и давай костить перед всем обществом. Так мол и так, не твово-мол ума дело, какую я моральную поведению гну, сам-де с головой и не такой пустой, как твоя... Это у меня-то пустая голова... Ну, и прочее. Я, мол, георгиевский кавалер, урядника заслужил... Я терпел сначала, стыдно было людей. Потом вижу — не унимается парень, взял да по-стариковски и обложил его. Щенком белогубым обозвал сгоряча, одним словом, все, как полагается. Припомнил тоже, что покойный родитель его Митрий Иваныч, отходя, заказал мне смотреть за ним — за Ефимкой, то-есть — как за собственным сыном. Ежели ж понадобится, пороть нещадно, учить уму-разуму... В сердцах я и скажи ему, что — мол, воля родителя его покойного для меня закон, а посему, в случае чего, имею полное право его — Ефимку — и выпороть. И вот как помянул я про порку, тут то он и сбесился. До того слушал, красный, как рак. А тут побелел, гордец, затрёсся весь. И бросил мне тогда он такое слово: кабы не дядя мой родный ты был — зарубал бы тебя на этом самом месте за столь великое оскорбление!

- Господи Иисусе! — перекрестился в ужасе Степаныч.

- Да, друг ты мой милый, так и сказал.

Минай Матвеич стал очень мрачен, когда дошел в своем рассказе до угрозы племянника.

- Сказал, Степаныч, и не покаялся. Знаю—и сейчас в уме держит... А я его в полк справлял. Вдовой сестре, матери его, помогал в хозяйстве. Можно сказать — разориться не дал. Словом — за отца был ему. А если теперь доведет меня Бог встретиться с ним — быть греху. Ни-ка-кова сомнения! Не посмотрит, что и сродственник.

- Побойся Бога, Минай Матвеич!—взволнованно вскричал Степаныч. — Да может ли это быть? В своем ли ты уме? Чтоб родный племенник да дядю свово... Господь с тобой!

- Может! — резко обронил Минай Матвеич.

Не скоро заснули в тот вечер старые казаки. Мешала необычная обстановка — неудобное ложе, открытое небо вместо крыши, едкий дым от костра, обложенного со всех сторон кизяком, с расчетом, чтоб огонь продержался до утра. Но больше всего мешали старикам спать невеселые думы.

Степаныч несколько раз вставал взглянуть на костер, в чем не было ни малейшей нужды, и без конца вздыхал.

Минай Матвеич неподвижно лежал на спине и мечтательно смотрел на звезды, закинув руки за голову. Он не обращал никакого внимание на возню Степаныча, точно того не было около. Не слышал он и ночную, более явственную и звучную музыку — журчанье ручья.

Долгое время спустя, когда Степаныч, наконец, притих, Минай Матвеич повернулся на бок и сказал:

- Утречком уйдем подальше в степя. Переждем на Головских балках, пока товарищи обшарят хутора. Харча хватит. В случае чего - ночушкой слетаю на Родники.

- Чево-ж... Хорониться, так хорониться, — вздохнул в ответ Степаныч. — Жили хозяевами сколько годов, поживем по-бирючиному... На все Господь. Видно, грехи наши тяжкие. Вишь, как наказывает на старости лет.

- Грехи, — проворчал Минай Матвеич, поворачиваясь снова на спину. — Какие там наши грехи? Кто-то нагрешил, а мы в ответе...

- Я вот все думаю, — продолжал он после минутного молчание. — Поедет Ефимка с облавой или нет? Поедет — беда. Этот дьявол не вернется в станицу с пустыми руками.


IV.

Степаныч открыл глаза. Прямо перед ним, в двух шагах, на тонком стебле кислятки, распустив зеленоватую с желтым отливом грудку, пронзительно пищала маленькая птичка. Хохолок на её голове, как бы от усилий, которые она вкладывала в незатейливое свое пение, то опускался назад, почти касаясь спинки, то поднимался вертикально и торчал в виде некоего восклицательного знака.

Из ближайших кустов несся встречный хор таких же звонких и радостных птичьих голосов.

- Заря, — подумал Степаныч.

Он сбросил с себя ватную поддевку, так хорошо согревавшую его под утро, и быстро, стараясь не разбудить храпевшего в крепком сне Миная Матвеича, встал.

Заря играла во всю. С востока неудержимой широкой полосой лился свет, сильно разбавлявший синеву неба — чистого, без единого облачка. Медленно потухали последние звезды. Дольше всех держалась одна, прямо над головой Степаныча. Становилось совсем светло, нарождавшийся день сорвал и рассеёл уже буерачные тени... А звезда, верней — бледное её отражение, все еще светилась вверху, словно она желала во что бы то ни стало посмотреть на землю в её новом, мощном и ярком освещении. По ней Степаныч сразу определил, что через «полчасика» надо ждать появления солнца. И как бы в подтверждение этого, вдоль буерака пронеслось еле ощущаемое дуновение слабого предсолнечнего ветерка. Птичья мелкота, для которой со светом окончились ночные ужасы, наводимые на нее безжалостным лунем — степным полунощным хищником, зазвенела, запищала с удвоенной силой. Временами доносилось резкое хлопанье крыльями и какая-то придушенная возня. То в кустах, с матовыми от обильно выпавшей росы листьями, просыпалась более крупная пернатая тварь.

- Хороший денек посылает Господь,—вслух подумал Степаныч, с минуту неподвижно наблюдавший за пробуждав-шейся вокруг него жизнью.

- То-то славно переднюем нынче в степи... Подрагивая от чувствительного холодка, он достал из мешка тряпку и затрусил стариковской рысцой к роднику.

Ледяная вода обожгла на мгновенье лицо. Быстрей побежала по жилам застоявшаяся кровь. И когда Степаныч, отфыркиваясь и довольно покрякивая, кончил умываться, он почувствовал себя очень бодрым, точно выпил чудодейственной живой воды, и из старика под семьдесят лет сразу превратился в молодого, сильного духом, казака.

- Сла-авно как, — расправляя мокрую бороду, проговорил он.

Внимание его привлекла серенькая птичка, усевшаяся на одном из камней возле самого родника. Она до того громко и настойчиво выкрикивала свой восторг, будто хотела всех перекричать и всех заставить себя слушать.

- Ах, ты, иваней-дуралей, — разсмеёлся Степаныч. — Чево-ж ты, глупой, разоряешься так? Нет, чтобы пропеть чинно, благородно...

Откуда-то сверху, сквозь весь этот нестройный птичий гам, донеслась мелодичная трель. Степаныч поднял голову. Высоко в небе над краем буерака заметил он черную точку.

- Жаворонок, — сообразил старик. — Сейчас кончит петь и бухнется камнем на-земь. Потом начнет подыматься опять... Каждая тварь на свой манер славит Господа... Жаворонок под небом встревает солнце, а «иваней» меж тем купается в росе...

Давно Степаныч не испытывал такого душевнего покоя, который навеёла на него мирная, гармоничная, полная особой прелести картина раннего весеннего утра в глухом степном уголке.

Отошли куда-то далеко и забылись каждодневный муки ставшего почти несносным существование среди людей, охваченных безумным желанием все сокрушить, изломать, пере-делать и забывших в лихорадочной спешке и Бога, и совесть, и любовь, и мир между собой.

Степанычу казалось, что в одно время с природой он пробуждается от долгого сна, полного ужасных, очень его из-мучивших кошмаров. И ему, внезапно увидевшему, что кроме ночных наваждений существуют — вот они перед глазами! — и свет, и радость, и красота — вдвойне захотелось жить и радоваться жизни, как радуется вот сейчас свету и идущему с ним теплу самая маленькая пичужка степного буерака.

Прилив бодрости, испытанный им у родника, не покидал его. Хотелось двигаться, что-то делать, к чему-то применить только что обретенную им вновь силу. В голове у него уже сложился план действий — раздуть костер, вскипятить чай, разбудить «сожителя» — сладко зарюет Минай Матвеич, прямо жалко будить... — позавтракать и в дорогу...

Кстати, куда поведет его Минай Матвеич? Намекал он вчера про Головские балки какие-то... Да, впрочем, не все ли равно куда идти? Лишь бы идти прохладным утречком вдоль буерака, дышать легким степным воздухом, смотреть по сторонам — далеко видно, широкая степь! — греться под солнцем, от которего попозже придется лезть под кусты в поисках «холодка»...

Безотчетно радостно заулыбался Степаныч при мысли о приятном переходе-прогулке.

- Ну, с Богом, за дело!

Лицо старика стало серьезным. Взор его обратился к востоку...

Молился Степаныч.до тех пор, пока не перечел все молитвы, какие знал. Рука привычно клала широкие кресты, седая голова склонялась до пояса. Отдав под конец три земных поклона, удовлетворенный и еще более радостный, с чувством исполненнего святого долга, Степаныч весело засуетился о «мирском».

Удачно все складывалось у Степаныча в это утро. Под пеплом вчерашняго костра нашел он с пригоршню горящих углей. Стоит только подобрать все потухшие угольки, обгорелые ветки и кусочки кизяка и костер разгорится на славу.

Живо, за водой, старый!

Вот, готово. Теперь на четверть часа надо запастись тер-пением и ждать, пока не поспеет чай... Будить или нет Миная Матвеича? Время бы... Солнце, поди, на восходе уже... А что если раньше взглянуть на степь, как оно там обстоит дело-то? Степь недалеко, в один момент слетать можно. А Минай Матвеич пускай позарюет еще «трошки». Ишь, какого задает храпака!

С необыкновенной легкостью, удивившей его самого, Степаныч быстро вскарабкался наверх по крутому буерачному откосу. Переведя дыхание, он осмотрелся.

Во все стороны перед ним расстилались бескрайние, слегка хмурые от сна, по-утреннему задумчивые степные просторы. Кое-где по ним разбросаны были большие и малые курганы. Вдали, на южной стороне, у самого горизонта, возвышался ряд холмов, с темными на склонах пятнами низкорослых лесков.

— Солнышко надо, — подумалось Степанычу. — Сразу переменит колер... Смотреть будет любо...

Солнце осталось ждать недолго. Восток горел золотым полымем. Огромный веер ярких лучей вырывался из-за края степи. Полнеба уже было охвачено ими. Скоро они опишут косую дугу и упадут на дремлющую землю.

Что-то заблестело, засверкало вправо. Степаныч обернулся. Далеко впереди высокий шпиль Золотого кургана купался в солнечном свете. Он походил — так показалось Степанычу — на пламень гигантской свечи, зажженной неизвестно кем перед лицом и во славу Бога. На глазах старика курган изменился до полной неузнаваемости. Точно кто-то невидимый медленно срывал с него темное покрывало и показывал его таким, каким он был на самом деле — светлым и блестящим.

- Вот почему этот курган называют Золотым, — мелькнула у Степаныча мысль. — Совсем не потому, что в нем будто, как гутарят на хуторах, зарыто татарское золото...

- Людям все золото надо, — прошептал он через минуту. — А это все разве не дороже золота? Господи, Боже мой, как хорошо на свете!

Необъяснимый восторг охватил вдруг душу Степаныча. От волнение он затоптался на месте. В широко раскрытых прояснившихся глазах его, обращенных на восход, можно было прочесть все противоречивые чувства, внезапно овладевшие им. И высокую, чистую, безотчетную радость, от которой хотелось смеятся так, как умеют смеяться только дети — открыто, заразительно весело, от всего переполненного неосознанным счастьем беззаботного детского сердца; и легкую грусть оттого, что только в конце жизненного пути своего смог он впервые до конца ощутить всю неизъяснимую прелесть Божьего мира; и великую благодарность за то, что ему — гонимому, бездомному и нищему старику — дана была сила высоко подняться над суетой человеческой жизни, забыть ее всю, без остатка и насладиться — пусть один всего раз, но зато до полного умиления — картинами иной жизни — вечной, мудрой и ослепительной в своей красоте...

Степаныч, сам не замечая того, улыбался широко и радостно.

- Как хорошо! Как хорошо! Господи! — восклицал он негромко и взмахивал почему-то руками, точно собирался лететь навстречу восходящему солнцу.

Душа его переполнилась. Не в силах, да и не желая сдерживаться, он дал волю завладевшему им чувству восторженного умиление. По старческим изможденным щекам его заструились на седую бороду сладкие счастливые слезы.

Легко и мирно стало после на душе Степаныча. Отлегло и от сердца, готового, казалось, разорваться на части — до того оно сильно билось. Перестало спираться в груди дыханье. Старик успокоился окончательно. Не переставая улыбаться, на этот раз немного смущенной улыбкой, он вытирал рукавами глаза.

В этот момент солнце показалось, наконец, над степью и со сказочной быстротой переделало, будто подменило ее. Куда девалась её недавняя непривлекательность, этот её холодок, однотонный хмурый оттенок! Сейчас весь этот необозримый серо-зеленый ковер степных трав величественно стлался во все стороны под смеющимся солнцем и приковывал к себе взор, видом своим, вызывая неподдельное невольное восхищение.

Степаныч был прав. Степной «колер» при солнце действительно оказался иным. Степь весело заиграла своими оттенками, раньше мало или совсем неприметными.

Резко выделялась из целины «хлебная степь». Далеко её грань, но она легко отличима даже для старческих глаз Степаныча. Вон темно-зеленой массой стелется море озимых. В буйно разросшейся пшенице пугливые «стрепеты» уже высматривают места, где они потом, после майского любовного угара, будут выводить потомство... На взгорье, ближе к Головским холмам, ласкает взор нежная зелень яри.

Много их этих темно и нежно-зеленых хлебных полос. Куда ни глянь, всюду следы властелина степи — человека.

Целина в мае пестрей и красивей. До самого горизонта тянется она, окрашенная в серо-зеленый цвет. Это полынок — степная трава — дает ей серый оттенок. Но ближе внимательному взору открывается великое разнотравье и такое смешение красок, какое не в силах заглушить ни серый полынок, ни зеленый овсюк.

Растет каждая травка в целинной степи, как ей растется. Вкусные козельцы и могучие татарники живут отдельными семьями, гордо высясь над остальной низкорослой травой. Стройные ковылёк с овсюком — степные травяные братья—тоже тянутся кверху и хоть они и уступают в росте первым, зато берут числом. Прямо от корня выпускает широкие сочные листья мятка, пучками разбросанная по всему травяному царству. И совсем по земле, меж стеблями других трав, стелется шпорыш-ползунок. Травка скромная, невидная собой, но цепкая — вырвать с корнем ее из земли не сразу удастся...

Степаныч любовно озирал родные ему просторы. И для каждой былинки степной — от метлюка — собачьей травы до свиного ушка, от чертополоха до поганки; для каждого цветка — от дикего красавца степного — воронца, кулигами расцветившего степь, от нежного лазоревого цветка, раскрывшегося и пьющего под солнцем росную влагу и до беднего жёлтого, синего, белого цветение остальных трав: для всех Степаныч, в мыслях своих, находил место, всех благословлял и всех обнимал он душой, переполненной в это удивительное утро большой всеобемлющей любовью. Такое любовное богатство заключалось сейчас в старом сердце Степаныча, что он не знал, куда его деть, как поскорей расточить его, на кого перенести, с кем поделиться хоть долей своего счастья.

Резкий свист вывел из задумчивости старого казака, чутко прислушивавшегося к своим переживанием.

Свистел суслик. Стоя на задних лапках, мордочкой к солнцу, это вредное степное творенье по своему высвистывало примерно то же самое, чем было полно сердце грозного его врага — человека, недвижно стоявшего по соседству. И только поэтому, должно быть, Степаныч не сделал резкого движение и не крикнул в сторону суслика: «ш-ш-ш..., проклятый!» Он с любопытством — будто впервые его видел, рассматривал зверька — этого настоящего хозяина степи, с которым всю свою жизнь провел в беспощадной войне, и думал:

- Сейчас увидит меня, подлый — юркнет в траву... Да я нынче не желаю ему зла... Пущай посвистит...

Степаныч повел вдруг носом, втягивая воздух. Потом нагнулся, поискал рукой и сорвал пучок розоватой травы.

- Чеборец — пахучая трава... До самого Покрова будет стоять в степях душок... Мятный дух в июне пропадет — засушит солнце... Чеборец же от солнца пахнет еще больше... А от полыни — травы летом, когда поседеет, слюни горькие...

Держа в одной руке чебор, другой поглаживая бороду, старик снова погрузился в раздумье. Мысли текли спокойно, перескакивая вне всякой связи с картины на картину, с одного событие на другое. И неизбежно докатились оне до событий последних дней. Степаныч словно с неба упал.

- Господи, а чай то мой! А Минай-то Матвеич! Да он меня заругает всего — что доси не разбудил его... Ах, ты, старая кочерыжка — съешь те мухи с комарями!..

Степаныч торопливо направился к буераку. И на самом краю его вдруг остановился — не мог не остановиться. То, что увидел он, обдало его холодом.

Из балки, лежавшей в направлении к хуторам, откуда они пришли вчера, на рысях вынырнули пять всадников, ехавших фронтом, на значительном друг от друга расстоянии. Вскоре вправо и влево от них, из той же балки, показались еще всадники — десять, пятнадцать, двадцать два...

- Боже мой, лава!

Степаныч с места прыгнул в буерак, не удержался и покатился вниз, цепляясь за траву и камни.

- Чево ты? — вскричал Минай Матвеич, только что проснувшийся перед тем.

Он помог Степанычу подняться и, взглянув на его потерянное лицо, сразу почуял беду.

- Чево с тобой? Убился? Как мог ты упасть так? Да говори скорей, старый кобель! — нетерпеливо засыпал он вопросами Степаныча.

- Не ругайся... Там... лава! По наши души...

Но Минай Матвеич уже не слушал Степаныча. Он быстро бежал вверх по стежке.

Выглянув в степь, он понял, что о спасении нечего было и думать. На двухверстном расстоянии от себя увидел он быстро приближавшийся длинный, человек в сорок, фронт всадников... Тогда перекрестившись, взлохмаченный от сна, со сбитой нечесаной бородой, Минай Матвеич выпрыгнул в степь. Он принял какое-то серьезное решение. Не оборачиваясь назад и не глядя по сторонам, твердым размеренным шагом направился он навстречу лаве.

- Куда ты? Минай Матвеич, погоди! — встревоженно кричал ему вслед Степаныч, показавшийся из буерака.

Но Минай Матвеич ничего не слыхал. Челюсти его были плотно сжаты, глаза горели мрачным огнем, на лбу залегла глубокая поперечная складка. В сотне шагов от буерака он остановился, засунул большие пальцы обеих рук за поясной ремень и стал ждать, широко расставив ноги, как бы ища ими упора.

Лава быстро надвигалась.

Минай Матвеич ясно различал ловкие, точно влитые в седла, казачьи тела, торчавшие за плечами винтовки, плети, которыми казаки подгоняли несшихся наметом коней. Один из всадников оторвался от лавы и полным карьером понесся вперед. Видно было, как молнией сверкала, описывая над головой круги, выхваченная на ходу шашка.

Вот он совсем близко. Минай Матвеич, бледный и неподвижный, пристально всматривался в хорошо знакомую ему фигуру племянника Ефимки.

- Убьет.., - успел подумать он.

Со страшной руганью всадник осадил коня, подняв его на дыбы.

- Старый черт! — закричал он, наступая конем на Минай Матвеича. — Против народной власти вздумал идти на старости лет!.. Порубаю вас тут всех и всему делу конец!..

- Рубай! — глухо крикнул в ответ Минай Матвеич. — Рубай, коли смеешь!

- И зарублю!

- Рубай, проклятый... Совести у тебя давно — знаю — нету!

— Га-а!. — с хрипом, дико выдохнул всадник. Минай Матвеич вскинул голову. Его обжег ненавистный взгляд налившихся кровью Ефимовых глаз. В последний раз блеснул для него на ярком весеннем солнышке палаш, сильным толчком вздернутый кверху... Больше Минай Матвеич ничего не видел.

- Держи! Другого держи!..

В две секунды Ефим настиг Степаныча, в ужасе бежавшего вдоль буерака.

Подскакал второй всадник. Лихо сорвал с плеча винтовку и с вытянутой руки разрядил ее по мертвому Минаю Матвеичу.


V

Карательный отряд, выехавший в степь на облаву за стариками, побросавшими свои курени и более двух месяцев скрывавшимися от большевиков на далеких от станицы хуторах и в степных балках, собрался у буерака на месте расправы с Минаем Матвеичем и Степанычем. Красные казаки молча окружили убитых, и оглаживая разгоряченных коней, бросали косые взгляды на спешенного Ефима — своего командира, сосредоточенно вытиравшего о траву окровавленный палаш.

- Зачем зарубил стариков? - обратился к нему с вопросом мрачного вида молодой казак с огромным, пышно взбитым чубом и с серьгой в ухе.

Ефим медленно повернул голову и долгим взглядом посмотрел на спрашивавшего. Красивое полное, с маленькими щегольскими усиками, лицо его заметно побагровело.

- Уговор был не убивать, — негромко, но настойчиво продолжал казак с серьгой. — Окромя, которые с оружием.

- Да г— да...

- Правильно... Верно!.. — раздались голоса.

- Это не дело, товарищи... Что-ж, тогда всех пастухов убивать надо!

- Все-таки казаки...

- Цыц! — вскипел вдруг Ефим, хватаясь за шашку. Он был уже верхом и смело, горящим взглядом, смотрел на готовых взбунтоваться станичников.

- Я знаю, что делаю! — гневно зазвенел его голос.

- Стариков я порубал и я за них ответ дам, коли нужно... А вы бабы, а не красное казачество! Если не можете защищать революцию и советскую власть — катитесь к чертовой матери! Обойдемся без вас. И без вас выведем всю кадетню!..

- Да какой же старик Королев кадет? Это ты брешешь, брат.

Ефим вздернулся весь, конь загарцевал под ним.

- Королев? Какой кадет? А такой, что если бы все кадеты были, как он, мы бы не взяли станицу. Вот какой Королев! Руками их всех душить надо, старых чертей! Через них революция вся погибнуть может... Вот какой Королев! Передушить их всех до одного надо... Знаю я их!..

В исступлении, долго выкрикивал Ефим проклятья и угрозы против стариков.

Крик подействовал. Казаки примолкли, не возражали больше своему командиру. Хотя видно было, что в душе они не согласны с его доводами.

- Вместо того, чтоб распускать нюни, хоть бы один заглянул в барак. Может их там сотня с пулеметом, -насмешливо, с издевкой, уже обычным своим начальническим тоном сказал, помолчав, Ефим.

- Павел Иванович, — обратился он к казаку, стрелявшему в Миная Матвеича. — Возьми с собой десять человек и обыщи барак. Да не забудь — раздень эту падаль. Не глядя, Ефим ткнул плетью в направлении стариков.

Скоро лаву, шагом ехавшую по благоухавшей степи к Головским балкам, где по слухам скрывалось много стариков, нагнали остававшиеся в буераке казаки. Павел Иваныч подехал к мечтательно оглядывавшему степь Ефиму.

- Наследство привез. Получай, Ефим Митрич!

И он бросил на луку Ефимова седла зипун Миная Матвеича.


VI

Через неделю пришли «кадеты». Когда стихли орудийные раскаты и фронт откатился далеко за Дон, в отцветавшей степи, у буерака с могучим родником целебной ледяной воды вырос простой, из карагача срубленный, крест.

На дощечке черными неровными печатными буквами значилось:

«На этом месте убит злодеями красными казак Минай Матвеев Королев. Убийцы ур. Ефим Дм. Маринин и каз. Павел Буров. От лета Р. Хр. 1919, месяц май».

Имени Степаныча на дощечке не было. В суете человеческой, убитые горем родные Миная Матвеича как то упустили из виду верного его спутника.

Ну, да ничего. Бедный Степаныч, никому ненужный, всеми забытый, одиночкой пришедший с далёкого хутора в дышащую весенним ароматом степь и в ней обретший душевный мир, какого не хватает многим, умел высоко воспарять духом над черствой суетной жизнью.

И право, не обидно памяти Степаныча и это последнее людское невнимание к нему. Не достигнет оно его. Он выше его. И с своей большой высоты, до конца счастливый и чистый, по прежнему обнимает он душой, переполненной великой любовью, родимую степь, где весною расцветает нежный лазоревый цвет, а сухостойным летом курится ладаном чеборец — пахучая, розовая травка; по прежнему благословит он на радостною жизнь всякую степную быль и всякую тварь; пожалеет людей, тщетно в муках ищущих земного счастья; и уронит дорогую слезу на могилке единственнего своего друга, помолясь перед одиноким степным крестом, на котором люди забыли написать его — Степаныча — имя.

Петр Аврамов.




Разделы / Черные страницы казачества.

 Казачий круг - Комментарии к статьям




Казачий круг - форум
Обсудить статью на форуме

Сайты партнеров





Версия для печати
Яндекс цитирования

2008-2015 © Казачий Круг. Все права защищены.Разработка и поддержка Казачий Круг
Мнение редакции может не совпадать с мнением авторов. При использовании материалов сайта-ссылка обязательна.
ОпросыГостеваяНаш дневникПоискКарта сайтаДоска объявленийFAQ - Вопрос-ответ



Работает на: Amiro CMS