Казачий круг-История, традиции и культура казачьего народа.

Казачий круг-Независимый казачий информационный сайт. Основан в 2008 году. История, традиции и культура казачьего народа.

Казачий круг - Новости

Казачий круг - Статьи

Казачий круг - Осторожно ряженые

Казачий круг - Георгиевские кавалеры

Казачий круг - Майдан

Казачий круг - Фотоальбомы- Галерея

 




























Сайты партнеров

Казачья гамазея
 Дикое поле
Шермиции



Вольная станица

 

 



 

 


 










 

История, традиции и культура казачьего народа.

 

Вы пользуетесь Яндекс? Мы стали ближе, добавьте виджет "Казачий круг", и будьте в курсе самых последних новостей.
 

Казачий круг. История, традиции и культура казачьего народа.

История, традиции и культура казачьего народа.

добавить на Яндекс




Слава казачья.

Шипка с 7 Августа по 28 Декабря 1877 года. Воспоминания Казачьего полка.

29.03.12 Источник: Сборник военных рассказов составленных офицерами участниками войны 1877-1878 г. Том I. С.-Петербург. 1878 г. Издание Кн. В. Мещерского 

Шипка с 7 Августа по 28 Декабря 1877 года. Воспоминания Казачьего полка.
Увеличить
Казачий круг - Шипка с 7 Августа по 28 Декабря 1877 года. Воспоминания Казачьего полка.
Казачий круг - Шипка с 7 Августа по 28 Декабря 1877 года. Воспоминания Казачьего полка.





Казачий круг - Шипка с 7 Августа по 28 Декабря 1877 года. Воспоминания Казачьего полка.В последних числах июля в Тырнове после отъезда главной квартиры оставалось очень мало войска, а именно штаб 8-го арм. корпуса. 2—3 батальона пехоты, несколько батарей и 3 сотни казаков; все эти части в тоже время составляли и гарнизон города, и в ожидании дальнейшего передвижения расположены были бивуаком, другие же части 8-го и 11-го корпуса расположены были в окрестностях верст на 30 на 40 от города.

Жилось нам весьма однообразно; июльская жара располагала к лени, чувствовалась апатия, а главное - ощутителен был недостаток сведений и свежих известий о том, что происходило в остальных корпусах армии; особливо же интересовало нас состояние дел под Шипкой и Плевной, о которой ходили здесь самые темные и неясные слухи и рассказы, которые вместе взятые не только не действовали на нас успокоительно, а наоборот: своими прикрасами и несообразностью, рассказы эти давали только пищу фантазии, разжигали воображение и, в конце концов, приводили к выводам то с блистательными, то о весьма грустными результатами. Словом, каждый был наэлектризован так, что ежеминутно ожидали вот-вот чего-нибудь особенного и по меньшей мере похода! И вот к нашей общей радости 7-го августа на лицо состоящие части и я с двумя сотнями получили приказание выступить с вечера в г. Елену, где дождаться прибытия командира нашего 8-го корпуса г.-л. Радецкаго, для получения дальнейших инструкций.

Понятно, с какою поспешностью мы приступили к сборам, и оживленные все предстоящим походом, не зная еще вполне цели его, строили себе воздушные замки, и в самых горячих разговорах с трудом едва дождались часа выступления.

Не могу не упомянуть, что толки о цели этого похода были самые оригинальные: между прочим говорили, что генерал Борейша донес штабу корпуса о наступлении Сулеймана на Елену со всей своей армией, и что наши части 8-го корпуса, поддержанные 11-м корпусом, должны внезапно атаковать турок, и на их плечах если и не дойти до Константинополя, то по меньшей мере перейти Балканы. Все разговоры с небольшими вариациями велись в этом роде, и конечно все это говорилось по секрету с такой уверенностью, что посторонний человек мог бы этому придать даже и вероятие. Меня смешило до слез то, что каждый слушающий, отлично сознавая, что рассказчик сам верного ничего не знал, а высказывал только свое личное мнение и взгляд, все таки со вниманием выслушивал его, и дополнив кое что от себя, тут же не стесняясь за спиной рассказывавшего вновь сообщал своим товарищам этот же самый рассказ, но уже в неузнаваемой форме; это выходило преуморительно.

Затем, осматривая сотни, готовые к выступлению, я у некоторых не видал притороченных к седлу шинелей, и приписывая это рассеянности, сделал им замечание, на что один казак ответил мне так:

—Да зачем же, ваше высокоблагородие, их брать: ведь перейдем дня через два Балканы, а там слышно жара еще пуще, так это лишняя обуза только.

Из этого ответа я заключил, что новости и рассказы дня дошли и до них, и уже вероятно сделаны кое какие предположения и ими самими, в чем я и не ошибся, потому что на первом же привале, обходя бивуак, слышал, как один старый казак, георгиевский кавалер, беседовал в большом кружке своих:

- Вот, молодец, говорит казак:- я то тебя считал умной головой, а ты не знаешь куда мы идем: известно куда, на Царьград, взять живьем турецкую султанию; вот, братцы, где поживемся то: слышал я - братушки (болгары) галдили - что там табачищу перваго сорта навалено на улицах столько, что и на лошадях не увезти, и т.д.

Город Елена от Тырнова считается в 40 верстах, и этот путь я решил сделать в два перехода с большим привалом на полудороге у монастыря Св. Николая, с расчётом к 5.30 утра быть на месте.

Дорога до монастыря вся почти шоссированная, вполне удобная для всех трех родов оружия, дальше же по берегу горного ручья, проходя ущельем вплоть почти до самого города, трудна для артиллерии, а в некоторых местах, через массу набросанных наши природой камней—даже и для пехоты; вообще же очень живописна с своими извилинами, подъёмами и крутыми покатостями, и на всем своем протяжении чрезвычайно оживлена быстрым ручьем с водяными мельницами, каменными мостиками в готическом вкусе, и мелким кустарником, причудливо разбросанным по скатам гор, имеющих местами вид совершенно правильно высеченных стен, а местами в виде крыши, нависшей над дорогой.

Выступили мы в десять часов вечера; ночь была тихая, светлая; песенники заливались самой разухабистой, полной удали казачьей песнею; настроение было самое веселое, так что первая половина всего пути до монастыря (двадцать верст) прошла незаметно; но на привале около часа утра поднялся страшный ветер, принявший в ущелье вид бури, пошел крупный дождь, так что вторую половину дороги пришлось идти совершенно вымоченными, отчего свежесть рассвета давала нам себя еще сильнее чувствовать, и мы согрелись немного только уже при восходе солнца, подойдя к месту своего назначения.

По прибытии туда первым нашим делом было скорей узнать нет ли чего новенького, но узнали только то, что на днях подходили к нашей позиции, лежащей в пяти верстах далее города при селе Марьине, в значительном количестве башибузуки, которые тут же немедленно были отбиты и прогнаны нашими войсками с громадным для них уроном. Вскоре сюда прибыл командир корпуса, который исследовав лично все происшедшее, отдал нам приказ возвратиться обратно. Я говорю «нам», так как за нами следом подходила четвертая стрелковая бригада и другие части артиллерии и пехоты.

Понятно как на нас подействовало это возвращение домой, тем более что мы ожидали совсем другого и рассчитывали свести за прежние дела кое какие счеты свои с неприятелем. Обратный путь наш лежал через село Златарицу, где переночевав, рано выступили в Тырново, куда и прибыли 9-го августа. В тот же день генерал Радецкий получил в высшей степени важные по содержанию депеши с Шипкинского перевала, вследствие чего в числе других и я получил приказание к вечеру с тремя сотнями быть готовым к выступлению. Эта весть живо облетела весь бивуак, и принята с радостью, так как предчувствовали, что дело будет серьезное, и вскоре заметно было, что оружие чистилось и осматривалось тщательней, также как и вьюки, амуниция, и т. д., но замечательно, что вся эта кипучая деятельность при полной охоте производилась без суеты, как бы с сознанием всей важности хорошей подготовки даже в самых мелочах.

В четыре часа утра десятого числа я с тремя сотнями выступил и вытянулся по шоссе, ведущему на Габрово (сорок верст). Здесь нас нагнал командир 8-го корпуса со всем своим штабом и конвойной полусотней. На четвертой версте нас ждала уже выстроившись на дороге 4-я стрелковая бригада с горной артиллерией, для совместного дальнейшего движения. День был очень знойный, солдаты в боевой амуниции страшно бедовали, и много падало по дороге от потери сил и чувств, особливо страдали стрелки, только что вернувшиеся из Забалканской экспедиции с генералом Гурко, где они совершали в эти страшные жары большею частью все форсированные движения и переходы. Как известно, им назначен был в Тырнове для поправки отдых; но обстоятельства изменились, и вот вместо отдыха им выпал на долю опять поход. Но грустно было то, что окончательно обносившись обувью в только что сделанной ими экспедиции, они страшно страдали ногами, что особенно сделалось заметно, когда отряд наш подходил к городу Дранову, где у них ноги опухли так, что несмотря на частые отдыхи и привалы они положительно не могли следовать далее, окончательно выбившись из сил. Тогда, в виду крайней и спешной нужды в нашем отряде на Шипку, приняты были все зависящие меры для ускорения марша, то есть весьма энергично и быстро собрали все найденные к Дранове повозки, каруцы, лошадей, на которых нагрузили всех отсталых, слабых, заболевших. Но, несмотря на все эти старания и радикальные меры, отряд наш подтянулся к городу Габрово окончательно только к десяти часам утра 11-го числа, я же с казаками прибыл туда еще накануне вечером, и мы вдоволь могли наслушаться канонады, которая, несмотря на расстояние до горы Св.Николая (восемнадцать верст), при безветренной погоде чрезвычайно отчетливо доносилась до города.

Шоссе, по которому мы только прошли, между Тырновым и Габровом на всем своем сорокаверстном протяжении очень хорошо. Вся окружная местность представляет массу темной и светлой зелени, окруженной желтеющими полями, часто перерезанными ручьями.

При проходе Дранова и входе в Габрово нас встречало все духовенство и почти все на лицо находящееся население с хоругвями, иконами и цветами, которые женщины бросали нам по дороге; при этом предлагалась и раздавалась масса фруктов, вина, свежих лепешек, и проч.; понятно, что все это отлично нравственно действовало на войска, и так сказать увеличивало симпатию к болгарскому народонаселению.

Но возвращаюсь к рассказу. 11-го числа генерал Дерожинский, руководивший до того обороной Шипкинского перевала, лично прибыл в город, где после доклада его г.л. Радецкому о положении и ходе дел, собран был военный совет, вследствие которого я получил приказание немедленно двинуться со своими сотнями и по возможности спешнее на гору св. Николая, и держаться там во что бы то ни стало до прибытия подкреплений, и служить вместе с этим прикрытием уже посланной туда батареи горной артиллерии. Через полчаса, я на полных рысях, оставив далеко позади себя город, втянулся уже в ущелье; проехав в нем верст восемь, остановился у фонтана дать передохнуть загоревшимся лошадям и оправиться казакам, так как дорога с этого места круто ведет на верх, и на всем остальном протяжении до горы Николая (верст 9—10, хотя нашими саперами и тщательно разработана и приспособлена была к движению по ней артиллерии и перевозки тяжестей) очень крута, несмотря на все извилины, какие старались ей придать, чтобы облегчить подъем.

Жара при полном безветрии стояла невыносимая; за исключением этого ключа, более уже до самой вершины горы воды мы не могли встретить; от быстрого аллюра, лошади едва переводили боками, пар от них и из ноздрей так и валил, обдавая нас горячим воздухом, люди не менее утомленные как бы раскисли, и пот лил с них хоть выжимай. Но дело было к спеху; мы знали, что каждая минута была на счету: ведь не далеко, там на верху, товарищи ведут уже другие сутки непосильный, упорный, страшный бой, умирают без ропота, героями, последнюю надежду возложив на Вседержителя да на выручку своих, так тут уже не до промедления, мы стали пешком, держа лошадей в поводу, лезть на гору.

Сама дорога, как бы высеченная в горе, то идет над глубоким оврагом, то между кустами, и имеет местами кроваво-багровый цвет, вероятно от сорта грунтовой глины. Так, мы пройдя верст с пять дошли до первого брошенного жителями домика, служившего в данную минуту главным перевязочным пунктом, а потому и очень оживлённого. Здесь мы узнали первые подробности дел предыдущих дней, а также про неприятельские штурмы сегодняшнего утра, результаты которых наглядно выражались тянувшеюся нам на встречу цепью носилок с убитыми и ранеными.

Да! Это было тяжелое, грустное зрелище, подействовавшее на всех нас подавляющим образом, тем более, что все отлично сознавали, что чрез несколько минут и каждого из нас могла постигнуть та же участь.

Я старался подметить впечатление своих казаков, и вправду сказать: я видел на серьёзных лицах их написано было только живое сочувствие, жалость, и вслед за этим крестные знамения, которыми большинство осеняло себя, вероятно моля Бога об избежании подобного же несчастия. На нас чрезвычайно благотворно подействовало то внимание, с которым все находившиеся здесь хирурги и лица Красного Креста встречали бедных раненых, то живое, искреннее участие, которое высказывалось в их ласковом разговоре и обхождении с ними, и та осторожность, которую все старались довести до non plus ultra при переноске и осмотре ран, уж не говоря об ободрительных и ласковых словах.

Мы прошли еще версту; гуд орудий стал совершенно явственным, ружейная пальба то сливалась в один общий сухой треск, то можно было отлично различать отдельные залпы, причем горное эхо делало свое дело добросовестно и дополняло собою общий концерт. Еще версты через две гром этот так усилился и сделался отчетливым, что невольно почувствовалось такое нервное настроение, как бы от электричества: все яснее представлялось крайнее положение нашей, сравнительно, горсти храбрецов, не уступающей пяди земли нашей позиции в тридцать раз сильнейшему неприятелю, про которого уже всем известно было, что доставшись живым, кроме самой мучительной смерти ожидать нечего, что отчасти также служило одной из причин стойкости и равнодушия к смерти нашего молодца русского солдата. В некоторых частях, между прочим и в нашем 23-м Донском казачьем полку, существовала круговая порука в том, что товарищи не имеют права оставить в руках врага ни тела убитого, ни раненого, и это условие отлично действовало на всех: всякий делался смелей, а храбрость другой раз доходила до дерзости, и все это потому, что каждый знал, что его не забудут, не выдадут, а при несчастье погребен будет с честью своими.

Минут через десять, выбравшись на одну из высот, прилегающих к горе Николая, уже замеченные неприятелем, мы сразу попали в действительную сферу огня: со свистом над головами прошипело две-три гранаты, завизжали пули, задевши тут же двух-трех казаков и несколько лошадей, так что я, видя, что минута нашего участия в бое настала, скомандовал: «слезай; по пешему строю рассчитайся», и когда казаки, мигом спешившись, стали выстраиваться по заранее сделанному расчёту, то уже следа тревоги ни на чьем лице не было заметно, кроме совершенного спокойствия и холодной решимости, по пословице: или пан или пропал. Пока поверяли расчёт, я отдал приказание коноводам (по 8—10 лощадей у каждого) скорей спускаться обратно, и при встрече с первой же частью пехоты отдать всех своих лошадей в их распоряжение для скорейшей доставки их на место боя; затем подошел к фронту оставшихся и совершенно уже готовых идти в дело казаков, я им в нескольких словах еще раз напомнил их долг, присягу и цель предстоящего дела—выручить своих, и кончая сказал, что надеюсь вполне, что не будут хуже прежних дел, на что последовал дружный ответ: «Рады служить Царю и Дону, ваше высокоблагородие. Господь милостив: за своих постоим и своих в обиду не дадим, это дело нам знакомое». Затем, перекрестившись, рассыпным строем бросились бегом сперва вниз по шоссе, а там напрямик полезли в гору, составлявшую правый фланг нашей позиции, и в то же время назначенный нам для занятия пункт. Спуск этот до шоссе, хотя и взявший очень мало времени, был очень неприятен, так как это место шоссе, которого обойти и объехать нельзя, обстреливалось неприятелем с трех сторон непрерывным перекрестным огнем; но счастье было за нас, и мы отделались одним контуженным офицером и пятью нижними чинами, конечно благодаря только тому, что турки при стрельбе, высоко поднимая прицел, дают этим весьма крутую траекторию полета пулям, которые все почти перелетают близко находящиеся части.

Взбираясь живо по камням наверх, я старался скорей охватить взглядом все место боя и ознакомиться с расположением наших войск, у которых при виде нашего прибытия, в предположении, что пришел целый отряд, сильно поднялся дух, и славная работа пошла еще чище, точно свежие войска, несмотря на то, что они уже несколько дней не ели горячей пищи, доставали с трудом воду, мало спали, и при всех этих лишениях несли адски трудную бессменную службу. Я все свои сотни в виде густой цепи положил за камнями по гребню горы, имея в середине дивизион горной батареи, и отдал строжайший приказ всем стрелять не иначе, как залпами, и только по моей команде. Расчёт мой был очень прост: неприятель наседает упорно, видно, что желают во чтобы то ни стало завладеть горой и всем перевалом. Сила, количество орудий—все было на их стороне; наше же подкрепление через сколько часов может подойти—неизвестно; зарядов у каждого было не более 80-ти, израсходуешь их, пополнить было бы неоткуда, а уж винтовки без зарядов приносили бы собой очень мало пользы, так как в рукопашной шашка во всем дала бы перевес нашему неприятелю.

Ждать начала нам пришлось не долго; минут через 20 из лощины и уступа горы показались две колонны (примерно 2 табора), направляющиеся немного правее нас, вероятно с целью отрезать нас от шоссе, т. е. единственного нашего сообщения с Габровом и пути отступления.

Выждав их на себя шагов на 400, по моей команде: «пли», раздался наш залп, смешанный с криками ура с нашей стороны и стонами со стороны неприятельской, так как наши берданки кому следовало сразу зарекомендовали себя с весьма выгодной стороны, вырвав целые ряды низама, которые, уже не подбирая своих, бросились по кустам врассыпную. За этим залпом последовало маленькое затишье со стороны турок, но вместе с этим как бы послужило сигналом к общей атаке: сперва послышался оглушительный крик «Ала-ла-ла-ла», затем началась адская пальба из орудий под аккомпанемент ружейных пуль, показались и колонны цепи, и пошла потеха.

Постараюсь набросать картину, которую и до сих пор как-бы вижу перед собой: дым от орудий густо-густо стелется но покатостям гор, закрывая собой рассыпанных стрелков; за некоторыми выступами чернеются отдельные кучки людей, готовых ежеминутно выйти из-за закрытий и кинуться в штыки, или встретить залпами приближающихся турок, фески которых виднеются уже недалеко; впереди и с боков их ложементов идет сильная трескотня; направо и налево, взрывая землю и камни, шлепаются гранаты; осколки, звеня, летят далее; пули свистят разными голосами; вблизи с разных сторон раздаются крики: «подберите раненого», «люди носилки»; «бегом марш»; «второе пли»; «доктора скорее», и т.д., и весь этот оглушительный хаос длился минут с двадцать, после чего послышалось в разных местах наше победоносное ура, и видно стало отступающего, частью-же бегущего назад в беспорядке неприятеля; но и нам это дело досталось не легко. Мы отлично все сознавали и видели, что напрягались последние силы, употреблялись последние средства: патроны напр. почти были все израсходованы, командир дивизиона нашей батареи сообщил мне, что у него остается так мало снарядов, что после нескольких выстрелов, и то только при крайней необходимости, орудия сделаются бесполезными, и он с прислугой присоединится хоть ко мне, для раздела общей участи.

Последний отбитый нами штурм оставил и у нас свои гибельные следы в виде наваленных там и сям трупов, множества раненых и замечательной массы чугуна и свинца, сплошь покрывавших собою некоторые открытые площадки нашей позиции.

Повторенье еще одного-двух таких штурмов пробило бы для нас последним часом, так как живьем никто не сдался бы, а раньше ещё было объявлено, что отступления нет, да оно фактически уже не существовало, так как дорога по этому перешейку была открытая и находилась вся под перекрёстным огнем густо засевшего по обеим сторонам неприятеля, так что всё показывающееся на дороге служило мишенью сотни пуль. С самых высоких пунктов горы с жадным вниманием в бинокль следили вниз по дороге не покажется ли пыль, не заметно ли какого движения! Но, увы! Пока все ограничивалось одной надеждой; но для нравственного ободрения физически совсем измученных, закоптевших в дыме нижних чинов, нарочно громко говорилось совсем другое: что мол вон, видно, что то блестит, верно штыки наших; значит надо уж как-нибудь, братцы, подержатся, подкрепление идет... Но это обещание так часто практиковалось в этот день с самого рассвета, что лица у всех оставались серьёзными, часто обращаясь только к Небу. Смысл этого ответа был понятен каждому: грустно было подумать, что не дай Бог неприятель где-нибудь прорвется, и тогда этих героев не станет, потому что они могли бы переступить только через их тела, а солдат русский на поле чести умирает так, что невольно вырывается удивление и уважение самого врага; вообще мысли у всех в нашем критическом положении были тяжёлые, и каждый старался гнать их от себя далее.

Пользуясь затишьем огня, пошел я проведать к счастью своих легко раненых, нашел их спокойными, и слышал, как бы с некоторой гордостью, как эти вновь крещенные огнем рассказывали другим раненым о штурме нашей горки и делились своими впечатлениями.

В это время, слышу, бухнуло орудие, другое, третье, и опять пошло без промежутков; послышались команды: «смирно, по местам», но это было почти и лишним, потому что и без этого все уже стояло кому где следовало и жадно всматривалось в движение турок, ясно выряжавшее приготовления к новому штурму. Сулейман паша—как рассказывали, уж не знаю из каких источников—зная и видя хорошо нашу малочисленность, так был уверен в легком овладении Шипкой, что уже донес Султану о своей побей и взятии её, а вместо этого видя теперь беспримерную стойкость и храбрость наших молодцов, выходил из себя, бесился, и будто бы поклялся в этот день, что бы оно ни стоило, но покончить с нами, что пожалуй и подтверждалось его беспрерывными атаками, и это ему было тем легче исполнить, что у него находилось до 60-ти таборов, и было выгодно, потому что их усталые и расстроенные части сменялись сейчас же свежими, а наши бессменно и днем и ночью работали одни и те же, хотя с одинаковой же легкостью. Но ведь всему бывает предел: человек не машина, и долгое время без пищи, одежды, да еще в страшном нравственном настроении может дойти до полного истощения, и на эту то несчастную минуту вероятно Сулейман и рассчитывал, так как по очень большому числу и виду колонн, собирающихся охватить нас с трех сторон, можно было предугадать, что решительная минута наступает, что чувствовалось положительно всеми: разговоры совсем затихли, томительно ожидалась команда в виду уже совсем близко подходившей массы неприятеля, имевшего вид тучи, облегающей кругом небо.

Вдруг раздался: крик «наши подходят; это стрелки, да кажись верхом ишь как: пришпандоривают», и правда, всем видно стало вскачь едущих по два, по три человека на лошади стрелков, поспешающих нам на выручку. При этом зрелище громкое, радостное ура прокатилось по всей позиции, орудия как-то веселей стали действовать, и наша ружейная, как бы приостановившаяся немного пальба, снова зачастила залпами. Прибывшие к подножию горы стрелки, бросая лошадей и живо карабкаясь по уступам, стали все без исключения располагаться цепью по линии огня, и открыли в высшей степени меткий, губительный туркам огонь.

Среди этого треска, свиста пуль, пыли, дыма, на одной из вершинок нашей позиции остановился с наведенный на неприятеля биноклем высокий, статный человек, окруженный своим штабом и ординарцами: то был генерал Радецкий. Он спокоен и невозмутим, как будто распоряжается мирными маневрами, одно появление его вырвало единодушное «Ура!» Шипкинского гарнизона, да и правда: его лицо, не изменяющееся под самым сильным огнем, внушает дух солдату, вносит спокойствие в боевую линию, и воспламеняет геройское самопожертвование каждого; он вступил в завидную роль общего любимца отряда.

После 15-20 минутной стрельбы, видим мы, что наша цепь поднимается, и с ревом «Ура!» понеслась с горы навстречу неприятеля, - эти герои были стрелки. Атака была бешеная, это единственное подходящее выражение для определения силы наступления. Турки, не ожидавшие такого оборота дела и ошеломленные таким страшным натиском, в панике, увлекая за собой еще нерасстроенные свои части, беспорядочно кинулись назад, смяли свои резервы, и затем все обратилось даже не в отступление, а в бегство. Наши же стрелки, подкрепленные кое какими частями, не давая им опомниться, на их плечах взобрались на противоположную высоту их позиции, уничтожая штыком все попадающее под руку и пулей провожая убегающего неприятеля.

Наступившая темнота прекратила наше преследование, и вскоре показались возвращающиеся герои этого славного дня.

Это лихое отбитие штурма, и беспримерная трехдневная оборона перевала нашей горстью храбрецов (около шести с половиною тыс.) против всей армии Сулеймана паши, при всех тех условиях и положении, в которых гарнизон находился, была в действительности нашей блестящей победой. Все теперь поздравляли друг друга, жали горячо руки, и с восторгом всматривались в лица уцелевших друзей; пошли толки, и разговоры полились рекой, конечно все о происшествиях последних дней, про сегодняшние штурмы; когда же коснулось стрелков, то единодушно все согласились, что вряд ли кому удастся видеть когда ни будь лучшую боевую часть, «это черти, а не люди» говорили наши, это «кара-аскеры» шайтаны (черти, дьявольские солдаты) говорили турки; и все это было справедливо; черные и же они их называли потому, что за Балканами, откуда они только что возвратились с г. Гурко, они носили не белые, а черные штаны. Но нас стрелки просто поразили, и мы видя их в атаке, верить глазам своим не хотели, что эти львы, еще накануне в походе еле двигавшие ногами, а частью подвезенные в Габрово на подводах, были те же самые люди. Тут то и сказался в них весь русский дух, вся та веками хорошо знакомая врагам бесшабашная лихость, стойкость и сознательная храбрость, словом все те качества, которыми справедливо пользуется русский солдат, не знающий себе в бою равного.

Был 10-й час вечера, стали разводить костры для варки пищи, невдалеке раздавались еще отдельные выстрелы, вблизи слышно было: «Рады стараться, ваше пре—во!» — это генерал Радецкий, объезжая позиции, благодарил храбрый гарнизон, а издали доносились стоны раненых, и чернели кучами наложенные тела неприятеля. Месяц же весело освещал все подробности этой страшной картины.

Вскоре я получил приказание спуститься с казаками для ночлега немного назад, в видах недостатка на горе воды и хотя какого ни будь фуража для лошадей.

Спустившись по шоссе версты две с половиною назад, я встретил своих коноводов, искавших пропавших лошадей вследствие того, что стрелки подъезжая на позицию и торопясь принять участие в деле, большей частью, слезая, бросали их на произвол судьбы; присоединив коноводов я остановился ночевать вправо от шоссе, по скату горы, где кое-как поставив лошадей улеглись и сами. И этой ночи я не забуду. Поднялся ветер (в горах это очень обыкновенное явление), который подымая с шоссе, ниже которого мы расположились по скату, всю пыль не только обдавал нас ею, но просто засыпал, так что становилось окончательно невыносимо: глаза, нос, рот, уши—все было полно и хрустело песком. Я не выдержал, и так как спать еще не хотелось, то отправился на перевязочный пункт Красного Креста, помещавшегося в домике на самой дороге, в нескольких десятках саженей от нас, и там я в понятным интересом и даже любопытством, наблюдал за перевязками и операциями раненых, которые отсюда отправлялись далее назад, уж не знаю куда, кажется в Габрово. Всем раненым здесь радушно предлагались чай, вино, папиросы и сигары. Проведя здесь с час в разговорах с ранеными и проезжавшими офицерами, от которых слышно было, что у нас за этот день убыло до 360 человек, я вернулся и сейчас же заснул хотя крепко, но беспокойно, так как мне казаки передавали, что я во сне все командовал и кричал «Ура!».

На рассвете я получил приказание сойти с горы и расположиться бивуаком у начала подъема, на перекрестке дорог, до дальнейших распоряжений. Спустившись, мы расположились на берегу ручья, и в эти сутки совсем отдохнули, и имея время и возможность, от скуки наблюдали за непрерывно проходящими вверх на гору, мимо нас, войсками (14 дивизии), за массою провозимых туда же артиллерийских ящиков, повозок с котлами, и т. д., вообще за лихорадочною деятельностью всякого рода частей.

Через два дня получаю новое приказание: двинуться вправо от подъема и расположиться около деревни Зелено Древо и принять в состав своего отряда, расположенных уже там уже там, пластунов и две Болгарские дружины.

Зелено Древо сама по себе незначительная деревня, но по своему местному расположению играла для нас значительную роль.

У начала подъема на гору св. Николая, как я выше упомянул, был перекресток дорог, а именно: шоссе, ведущее из Габрово на перевал, пересекалось дорогой влево, ведущей в деревеньку, лежащую слева и в тылу подъема; вправо же углубляясь в ущелье и проходя по берегу мелкого горного ручья на расстоянии пяти-шести верст, выходила на площадку, сзади которой по горе снизу вверх раскинулась сама деревня (Зелено Древо). Спереди также снизу вверх на довольно крутой покатости начинался густой лес, кончавшийся на трех-четырех верстном расстоянии уже на гребне Лысой горы, составляющей левый фланг турецкой позиции. Позиция эта тянулась отсюда непрерывно до деревни Шипки, лежащей у подножия горы св. Николая, на протяжении восьми-девяти верст по всем вершинам хребта гор, идущих параллельно нашей позиции, расположенной также по всем покатостям и вершинам, по которой пролегало шоссе на гору св. Николая. С этой площадки дорога и ручей огибая гору, повертывали вправо по ущелью, образуемому горами и густо покрытому частым кустарником, лесом и глыбами камней. Через версты две-три находилось селение Тополище, а отсюда ущелье это и дорога разветвлялись на две, из коих одна дорога по ущелью шла далее, по своему прямому направлению и на пятой версте входила на Габровское шоссе верстах в четырех-пяти от города. Другая же, под прямым углом, через все село шла по ущельям на семьдесят-восемьдесят верст и, служа сообщением между собой нескольким селам и деревням, приютившимся в этих глухих местах, выводила, разветвляясь, к Троянову перевалу, городам Ловче и Сильвии.

Из всего этого видно, что высота, на которой расположена была деревня Зелено Древо, имеющая вид угла, выступом к турецкой позиции, имела все данные, чтобы служить удобным наблюдательным постом за неприятелем, в случае если бы он захотел спуститься на эту дорогу, с целью прорваться вправо на Габрово, и угрожать тылу всего нашего отряда, или же влево по ущелью, и выйти к самому подъему, с целью пресечь нам сообщение с Габровом и другими частями, расположенными поблизости. В обоих случаях такое движение неприятеля было бы для нас более чем важно и в высшей степени опасно—следовательно, лучшего пункта для этой цели, т. е. оберегания дорог этих от неприятеля и наблюдения вообще здесь за ним, трудно было и вообразить, почему эта высота сразу и была занята нами. В виду важности этого пункта, в самой деревне расположена была бы Болгарская дружина. На половинном расстоянии от деревни до подъема, т. е. верстах в трех в маленькой деревушке Тукманец, расположены были пластуны, а я, пройдя версты полторы по ущелью и поднявшись вправо на высоты, стал бивуаком сзади этих деревень, на равном от обоих расстоянии. Служба неслась так: Болгарская дружина выставляла от себя три постоянных суточных пикета впереди деревни, через лощину и дорогу на противолежащей неприятельской стороне, а с вечера до утра ставились внизу по ущелью цепь и заставы. Пластуны, кроме дня, и ночью посылали для разведки, по возможности большое количество охотников, прямо к турецкой позиции, не считая своего бивуачного караула. Моюже казаки, кроме конных суточных пикетов, поставленных на всех высотах впереди нас, четыре раза в день, а ночь всю напролет держали разъезды по ущелью с обеих сторон и по всем дорогам, не считая того, что я командировал по несколько человек в обе деревни, чтобы ускорить в случае нужды посылаемые ко мне донесения и вообще все известия.

Казалось бы, что все меры предосторожности приняты были хорошо; но на грех мастера нет, вследствие чего и вышло скоро дело при Зеленом Древе 20-го Августа.

18-го числа прибыл к нам на усиление нашего отряда, ввиду тактической важности нашей позиции, начальник Болгарского ополчения генерал-майор Столетов с тремя дружинами, с которыми и расположился в деревеньке Тукманец, занятой до того пластунами. Ясное дело, что мы все вошли в состав этого отряда, почему я немедленно и явился к генералу Столетову с рапортом о состоянии людей, о положении и ходе дел до сей минуты; при чем все мои распоряжения и принятые мною меры предосторожности были им вполне одобрены, и я тут же получил приказание на послезавтра, т. е. на 20-е Августа, на рассвете выступить и сделать рекогносцировку как можно на большее расстояние по ущелью, идущему от Зелено Древо, через село Тополище, на Балканы, с целью ознакомиться со всеми дорогами и их направлениями. Мне предстояло узнать: есть ли и где именно существуют другие пути через Балканы на юг; количество и величину встречающихся по дороге сел и деревень; словом, требовалось узнать эту местность так, что бы, можно было всегда дать себе верный и вполне подробный отчет даже в самых мелочах. Задача была важная по значению и трудная для исполнения, так как мы везде могли встретиться с неприятелем в местности глухой, трудной и нам вовсе незнакомой. Поэтому я и решился взять с собою не менее двух сотен, что бы случае нужды дать отпор или же самому напасть на неприятеля, который мог бы встретиться и помешать выполнению данного мне поручения вследствие чего, 19 Августа с вечера, сделаны были мной все распоряжения, и отдан был приказ на завтра в четыре часа утра выступать.

Утром следующего дня на рассвете, часа в три с половиной я сидел со своими офицерами на сене, служившем нам постелью, и допивая чай, в ожидании доклада дежурного о готовности части, мы шутили между собой, вспоминая все рассказы про забавные похождения и находчивость казаков.

Вдруг мы заметили, что на двух холмах, на которых стояли конные пикеты, замахали казаки: мы не понимали еще хорошо еще в чем дело, как услышали впереди себя выстрел, второй, и т. д. Сейчас же ясно перед нами, версты полторы на открытую площадку, около самой деревни Зелено Древо, высыпало сотни две конных черкесов в белых черкесских папахах, словом появились наши «друзья». Посадить всех уже готовых казаков на лошадей и скомандовать «марш-марш»; было делом одной минуты. Только что мы тронулись, подлетел во мне казак от генерала Столетова и передал мне письменное приказание, скорее спешить на выручку дружине и распоряжаться по своему усмотрению.

Пролетели мы с версту и оставалось уже немного, когда я оглянулся назад и налево, и не видя за собой никакой пехоты сообразил что не теряя напрасно времени, надо действовать иначе. Чтобы задержать черкесов, я тут же вправо отрядил тридцать казаков при хорунжем Ушакове и велел им объехав горку, выехать на встречу неприятелю и, не ввязываясь сильно в бой по возможности ограничивая стрельбою, обратить на себя их внимание, задерживать их и даже для заманки сделать фальшивое отступление. Сам же я карьером повернул налево и, проскакав уже под градом навесно пущенных на нас пуль, лощиной с полторы версты, спешил всех, разделил всех на два отряда—один под командой есаула Толоконникова, другой же со мной, бегом бросились наверх по оврагу чтобы напасть на занятую уже неприятелем деревню с двух сторон. Навстречу бежали нам с криком болгары жители окровавленные, порубленные, а за ними и дружина в рассыпную, в полной панике, но мы не обращая уже на них никакого внимания, молили Бога только бы поспеть во время. Деревня вся была в огне, дым гнал ветер прямо на нас, что отчасти было нам на руку, скрывая нас от любопытных глаз, и вот всего оставалось кустами пробежать до плетней шагов сорок. Я условился с Толоконниковым об одновременном нападении, и вот по данному мной сигналу с двух сторон крикнули «Ура!» и раздалось два залпа, а затем выстрелы зачастили дробью. Надо заметить, что человек с пятьдесят черкесов настолько увлеклись грабежом, что, полагаясь на осторожность сторожевых своих, подпустили нас совсем близко. По первому же нашему залпу повалилось человек десять, из которых один с большой седой бородой в черкеске с галунами на красавице лошади вероятно был их начальник, особливо судя по поспешности, с которою все кинулись к нему и подхватив его на седла увезли живо в кусты. Казаки соединившись здесь, все, густой цепью, напролом через все препятствия, бежали за ними, и наткнулись еще на партию человек в сто, которые по видимому были и не прочь потягаться с нами, но минут через пять-шесть, видя на себе результаты нашего огня, мигом повернули назад, надеясь спастись в быстроте своих скакунов, но все таки оставили человек десять на месте. Подаваясь все вперед, я, пробежав шагов полтораста, добрался с десятком человек до холмика, откуда внизу, под горой слева, я увидал в версте расстояния толпу черкесов, по крайней мере человек пятьсот, как видно выжидавших результатов нападения их головной части в случае удачи, а может быть они составляли резерв для прикрытия своих, в случае отступления. Вот когда я пожалел от души, что нет с нами ни одного орудия, а пришлось довольствоваться залпом каких ни будь десяти берданок находившихся со мною казаков; но даже и это им не пришлось по вкусу, потому что, разомкнувшись, черкесы живо бросились назад через лощину в лес.

Я думал, что все уже кончилось, но не тут то было: сзади послышались резкие выстрелы берданок и частые сухие выстрелы магазинок. Обернувшись, я увидел такую картину: Хорунжий Цымлов, лихо исполнивший свою задачу, ловким манёвром отступления, так заманил к себе черкесов, считавших его за свою верную добычу и бросившихся за ним в преследование, что когда он, близко услыхав топот черкесских лошадей и гиканье на карьере, крикнул своим, сам соскочил с казаками на землю, и пропустив близко скачущих мимо себя черкес, дал по ним залп, те в бешенстве, что их одурачили, бросились назад для повторения атаки, но уже слыша наши первые залпы и видя что наши подкрепления пришли, боясь быть отрезанными, после короткого раздумья бросились наутек. Но и Гаврилычи не зевали; этой то минуты они давно поджидали, и теперь в свою очередь на конях пустились за ними, стали вот вот нагонять, и тут уже, не обращая внимания на свою малочисленность, смело ударили в шашки, словом поддали им славного жару, и вот этот то момент представился нашим глазам. Все это скакало и улепетывало, не замечая нас, прямо к нам; уж не знаю чьи пули: свои ли, чужие ли так и стали посвистывать около нас. Я крикнул «ложись», и когда трое четверо подскакало к нам шагов на пятьдесят и, увидав нас как бы приостановились, мы все сразу выстрелили: три лошади упало, а также и двое черкесов; остальные, сзади ехавшие, преследуемые нашими и слыша наши выстрелы, боясь засады, бросились вправо куда глаза глядят. Больше неприятеля здесь не осталось. Чтобы очистить кусты, опушку леса, я с цепью прошел в лощину до дороги, и нашел еще двух убитых черкесов и много луж и следов крови, вероятно раненых, которых они успели захватить с собой. Так как у них позором считается оставить раненого или убитого в руках неприятеля, поэтому всегда трудно в деле с черкесами определить по количеству трупов их убыль. Трупов лошадей было множество, но все почти без седел и уздечек, захваченных с собой их хозяевами.

Видя, что все кончено благополучно, я сейчас же написал и послал донесение генералу Столетову и командиру нашего корпуса, генералу Радецкому (которому хотя за пять-шесть верст, но с вершины горы хорошо видно все наши и неприятельские движения), что нечаянное нападение черкесам не удалось, а сами они отбиты, выбиты и разбиты. Село сожжено, и остановить пожар в такую сухую погоду и за неимением времени было не в наших силах. Убитых черкесов на месте схваток насчитали тридцать тел, лошадей убитых у них и раненых до семидесяти.

Все набранное в узлах добро жителей нашли мы брошенным в разных местах, вероятно во время быстрого отступления, так что они и этим не поживились; скотину же, взятую в деревне, казаки в лощине отбили назад и обратно вернули жителям. У нас не было ни убитых, ни раненых, видно молодцов сам Господь хранит, лошадей же ранено восемь.

В 5-м батальоне дружины (впоследствии № 10), расположенной в деревне и допустившей на себя это нечаянное нападение, да еще кавалерии, убыль была большая: все кадровые унтер-офицеры из русских изрублены в куски; видно дорого продавали свою жизнь эти герои, при чем мои казаки с риском едва спасли и вывезли из села на седле самого легкораненого командира этой дружины. При расследовании этого эпизода выяснилось, что эта пятая дружина (после не раз отличавшаяся) только что была составлена из собранных рекрутов, большинству которых даже не было хорошо знакомо обращение с ружьем; и потом, главное, не знаю уж почему, последние дни ночная цепь очень рано утром отзывалась назад, что вероятно тоже было замечено и принято к сведению черкесами, которые также вероятно знали тот материал, с которым им придется иметь дело; вот почему они совсем неожиданно и без всякого почти сопротивления и овладели селом.

Около полу-сгоревшей деревни, зрелище было ужасное: лежали груды тел, обезображенных до невозможности. Запах горелых трупов из деревни разносился далеко; кровь местами стояла лужами или шла дорожкою; рев скотины не находившей уже своего помещения в деревне, вообще как это случается на пожарах, дополняя собой неприятное и страшное впечатление этой картины. Пока я принимал меры для отобрания трупов наших для отпевания, и неприятельских для зарытия, я получил предписание немедля двинуться далее к с. Таковищу и не допустить черкесов сжечь это село, так как получились известия, что они направились туда.

Дав немного времени собраться казаками подойти коноводам, я на рысях тронулся по дороге через лес направо, и благодаря проводнику минут через 15, выбравшись на чистое поле, мы прискакали в село, где шайка черкесов только что проезжала зарезав несколько попавших на глаза болгар, но дорожа временем и боясь вероятно нашего преследования успели зажечь одну только церковь. Сейчас же бросились по их следам, нагнали их в версте от деревни подымавшихся с награбленной добычей к себе в горы; отбили стада, которые они гнали, пять каруц с разным добром, и при этом убито еще двое черкесов; от остальных же и следу не осталось. Итак молодцы-казаки в двух местах отстояли позицию, и везде с успехом.

Для усиления же нашего отряда к Зеленому Древу прибыл и расположился на позиции Якутский пехотный полк, второй дивизии, командир которой светлейший князь Имеретинский со своим штабом и остальными полками расположился пока у начала подъема перевала, но простояв несколько дней направлен был отсюда к городу Ловче, который он, совместно с генералом Скобелевым, вскоре так лихо и блестящим образом вторично взял с боя (первый раз город Ловча занят был с боя в начале июня отрядом под начальством генерала А. П. Жеребкова, состоявшим из эскадрона лейб-казаков, двух сотен 23-го Донского казачьего полка и взвода Донской батареи). Я же в ожидании прибытия из города Тырнова вытребованных уже оттуда остававшихся там штаба и сотен нашего полка, остался и расположился в селе Тополище. На нашей ответственности лежало охранение как всех дорог и сообщений всей этой гористой местности, так и предупреждение всякого нечаянного нападения, вследствие чего служба казаков (пикеты, секреты, и т. д.) днем и ночью была очень трудна, и нам в помощь придали роту Болгарского ополчения, сменявшуюся между собой через каждые сутки. Неприятель, как видно, желая нас беспокоить нечаянными нападениями и во чтобы то ни стало прорваться в наш тыл, 28 Августа попробовал отрядом из трех родов оружия употребить тот же маневр, но только на левом фланге нашей позиции на переходе Бердекен, где для охранения этого очень важного для нас перевала расположены были полторы сотни 30-го и одна сотня 23-го казачьего полка.

С вечера 27-го Августа намечено было нашими пикетами движение у неприятеля, о чем донесено было сейчас же в штаб 8го корпуса, расположенного на шоссе около горы Николая и приняты были на всякий случай все меры обороны. Командовал же этим отрядом есаул Галдин, георгиевский кавалер, в полном смысле лихой офицер, заявивший себя самым блестящим образом при взятии с бою этого же самого перевала у турок, во время первого еще движения генерала Гурко за Балканы.

На рассвете показалась наступающая цепь, а за ней небольшие колонны турок; черкесы, джигитуя, шли впереди всех. Галдин, употребив остающееся время на окончательное приготовление, и сознавая всю важность защиты этого перевала, решился держаться до последней крайности. Первоначально заняв нижние ложементы, так как отряд был очень мал для занятия обоих рядов, он в то же время дал знать о наступлении как генералу Радецкому, так и на Хрестец, откуда через полтора два часа тоже могли подойти к нему на помощь. Через полчаса наши пикеты, теснимые неприятелем, должны были отойти назад, и неприятельская густая цепь приближаясь, открыла частую, пока без ответа с нашей стороны стрельбу, приносившую казакам, благодаря местности и ложементам, мало вреда. Но это длилось недолго: черкесы стали смелее, цепь подошла уже довольно близко, минута настала, и по команде Галдина наши ложементы, покрывшись дымом, послали свой первый привет врагу, сразу охладивший его пыл. Неприятелю пришлось отступить в лощину. Немного погодя, вероятно в виду того, что трудно было овладеть горой, наступая с фронта по крутизне и находясь под огнем наших ложементов, они изменили свой план, и поделившись на две части стали обходить с двух сторон гору. Поднявшись по ней до одной линии с нашими ложементами, они опять открыли частый огонь, задевавший уже наших продольным огнем, так что не желая бесполезно терять людей, Галдин стал поочередно частями переводить казаков в верхние ложементы, вырытые почти на самой верхушке горы, которая по своему узкому пространству давала все шансы обороняющимся в малом числе отражать в десять раз сильнейшего неприятеля. Но за то и неудобство было то, что раз турецкие орудия пристрелялись бы верно, то наша скученная на небольшом пространстве часть могла бы сильно потерпеть. Однако думать об этом долго и не пришлось; заиграли турецкие рожки и двинулось все на штурм. Сигнал подала первая граната, на этот раз не долетевшая до наших, которые пользуясь своим крепким положением и хорошо рассчитанными меткими залпами, несколько раз останавливали и заставляли отступать наступающего неприятеля. Тогда, чтобы рассеять наше внимание, черкесы бросились в лес, и минут через двадцать показались у нас сбоку; положение было скверное, потому что раз они прорвались, захватили бы наши коновязи с лошадьми, и тогда отступать некуда, да еще поставили бы нас между двух огней. Галдин все это сообразив живо, послал в обход 25 казаков, то есть все, что с трудом можно было отделить от отряда. Черкесы же, собравшись в это время уже в порядочную кучу, желая прорваться к нам, пустились карьером в атаку на наш правый ложемент; но дерзость эта сейчас же была наказана залпом на таком близком расстоянии и хорошо направленным, что они успев подхватить только некоторые тела своих и бросить подстреленных лошадей, ускакали обратно в лес и несколько раз еще порывались к нам, что бы выручить оставшиеся: тела своих, но и это им не удалось, приходилось платить за каждый раз новыми жертвами.

Посланные в обход 25 человек казаков при хорунжем Карелове, быстро сделав обходное движение, заняли опушку дороги, и своим новым положением могли все таки защищать с успехом доступ к нашему бивуаку и в тоже время своим фланговым огнем два раза приостанавливали движения с этой стороны неприятельской колонны. Часа с два длилось такое положение, заряды у казаков почти истощились и, солнце стало припекать, а тут еще последняя граната перелетев над нашими ударилась по другую сторону горы и разорвалась около самой коновязи; лошади шарахнулись и полетели во все стороны, словом положение наших, ввиду опять приготовлявшейся атаки неприятеля, все ухудшалось. Но в это же время заметили по дороге скакавших сюда на помощь казаков: это был подвижной резерв, состоявший из двух сотен 23-го и одной сотни 30-го полков посланный сюда на выручку генералом Радецким после последнего полученного им донесения. Дело, понятно, сейчас же изменилось: фронт позиции, усиленный свежей сотней, открыл частый огонь; остальные же две сотни бегом бросившись вправо, по опушке леса, вышли на одну линию о неприятельскою цепью, и приняли ее в такой дружный перекрестный огонь, что цепь уже бегом стала спускаться обратно, наши же немедленно спустились сверху и заняли опять нижние ложементы, не прерывая своего меткого огня.

В это время слева из-за горы показалась в кустах цепь, но уже нашей, давно поджидаемой пехоты (дружина болгар), открывшая со своей стороны тоже огонь по колонне.

Турки никак не ожидая с этой стороны нам помощи, и боясь в свою очередь быть отрезанными от своей позиции, все бегом бросились назад, провожаемые с трех сторон нашими залпами при громких криках «ура!» Так счастливо окончилась для нас попытка турок прорваться и завладеть этим перевалом, которая потом уже ни разу не повторялась. Мы лишились трех казаков убитыми и семерых ранеными и до двенадцати раненых лошадей. Черкесы же и низамы поплатились несравненно более, но тел найденных на месте было немного, потому что они, как всегда, уносили их с собою. Переночевав и оставив здесь на всякий случай еще сотню казаков, резерв возвратился на Шипку, дружина же пошла к себе на Хрестец, отстоявший от Вердека по самым кратчайшим тропинкам верст на восемь на девять.

После этих двух дел настало как бы затишье, т. е. относительное, так как с одиннадцатого Августа по пятнадцатое сильнейшая канонада начиналась с рассвета и продолжалась до двенадцати часов дня и затем с четырех часов до вечера, и мы все так привыкли к такому началу дня, что даже странно казалось, когда утро проходило тихо, т. е. не считая постоянной редкой сравнительно стрельбы, которая за все наше почти пятимесячное пребывание на Шипке, за исключением времени сильных туманов, дождей, снега, метелей и т. д., не прерывалась.

5-го сентября с утра начался тот страшный по количеству участвующих войск неприятеля и упорству турок штурм, так блистательно отбитый и с такими выше всяких ожиданий блестящими для нас, русских, результатами; я кажется мало ошибусь сказав, что у нас убыль простиралась от полутора до двух тысяч человек, а у турок полагаю убитыми было тысяч десять-двенадцать, а с ранеными почти вдвое. Такая громадная у них потеря объясняется тем, что во первых, как показали некоторые пленные, они были разгорячены попойкой, так как накануне, по случаю их праздников и может быть для придания храбрости, их хорошо угостили вином или спиртом; во вторых, они густой массою и колоннами, в разгоряченном виде не обращая на наши выстрелы никакого внимания, подходили под самые наши орудия (тела убитых турок находили шагах в тридцати-сорока от орудий), выкаченные на этот случай с своих батарей, и собранные преимущественно на ту открытую покатость горы, по которой не шли а лезли с шумом и криком турки. Здесь в начале боя героем пал командир батареи флигель-адютант князь Мещерский, почти моментально убитый, лично командуя и направляя огонь своих орудий; эта преждевременная смерть до слез тронула нижних чинов, вполне ценивших в командире душевно любившего их человека. Этим штурмом и закончились все попытки Сулеймана паши овладеть Шипкой, хотя из этого и видно, что он несмотря на все свои первые неудачи, не терял все таки своей надежды, за что и потерпел такое поражение, которого ему вероятно и во сне не представлялось.

Вскоре за тем назначен был вместо него командиром этой армии Реуф паша, как видно не такой упрямый человек, с более спокойным характером, почему, в виду столь всегда грустных результатов и всех попыток к овладению Шипки - таких сильных атак более уже не повторялось.

До половины сентября, пока погода стояла хорошая и дождей было мало, нам без палаток (у большинства пехоты они были) жилось отлично, и хороший, свежий горный воздух на нас прекрасно действовал, почему больных у нас не было. Питались пока мы также хорошо: мяса доставлялось вволю, даже птица всякая, поросята, и т. д. Здесь замечу, что так как округ Габровский, вероятно вследствие расположения своего в трудной, гористой местности, менее других страдал от турок, которые в этом округе совсем не жили, то понятно и жители здешние, сравнительно с другими округами, были богаче, я запасов у поселян было достаточно, а многочисленные стада, пасущиеся в горах на отличных пастбищах, говорили сами за себя; словом, пока было тепло и нам было хорошо; даже изредка нас баловали: например я помню, что мне привозили верст за тринадцать-четырнадцать отличнейшую форель, на вкус даже лучше и нежнее гатчинской, которая ловилась на Балканах в одном из ручьев.

Но все это, к сожалению, длилось недолго. В половине сентября вставши раз рано утром, вышли мы делать свою ежедневную прогулку по позиции и увидели, что вершина горы Камаржи уже вся белая, и легкий морозец и местами иней, скоро растаявший от солнца, были предвестниками осени, уже начавшейся здесь в конце этого же месяца густыми туманами и холодными дождями.

В конце сентября на протяжении всего подъема грязь сделалась местами настолько глубокой, что лощадям она доставала до самых плеч, а колес фургонов совсем не было видно, так что запрягали в повозку по шести-восьми лошадей и две-три пары быков, и т. п.; и если прибавить ко всему резкий, сырой, холодный ветер, бьющий в лицо снег или дождь, то это будет приблизительно верное определение всей обстановки, грустный вид которой усиливали пожелтевшие и частью уже без листьев леса, которыми все Балканы покрыты почти сплошь. В этих лесах, преимущественно состоящих из дубового, ясеневого, орехового, карагача и другого отличного строевого сорта дерева, водилось таки очень порядочное количество медведей, и раз даже один из них наделал у нас тревогу в цепи, которая услыхав шорох шагов в кустах и не получая никакого ответа на свои оклики, притом заметив какую то двигающуюся фигуру, открыла огонь по беглецу, оказавшемуся мишкой бурого цвета, улепетывавшем во все лопатки, не разбирая ни кустов, ни полянок; на одной из них он и свалился от метко пущенной пули.

В это время получен был приказ из главной квартиры, озаботиться постройкой для войск бараков где можно, землянок, и т. д., в виду предстоящей нашей зимовки, почему я, возвратившись из г. Студеня и застал повсеместную усиленную по всей позиции работу при постройке всякого рода жилья, и как теперь помню довольно и красивые и удобные казармы, построенные для себя 5-м саперным батальоном. Наш же подвижной резерв (все на лицо находящиеся сотни), расположенный прежде у самого начала подъема, отодвинут теперь был на версту назад, вследствие того, что там долетели до нас две неприятельских гранаты, по счастью, кроме испуга сорвавшихся с коновязи лошадей, не причинивших другого вреда; здесь мы для избежания грязи расположились по скату горы, что тоже было очень и очень неудобно, так как вследствие дождей сделалось до того скользко и неудобно ходить, что даже лошади при своде их к ручью на водопой, не только падали но и калечились. За неимением по близости готового деревянного материала для постройки бараков, а также времени и средств для приготовления его, мы занялись постройкой землянок, что требовало очень мало времени и искусства. Каждая землянка, смотря по количеству людей, для которых она предполагалась, вырывалась аршина на полтора на два вглубь (больше же углубляться нельзя было, вследствие повсеместного здесь большого количества родников); в одном и углов вырезывалось горизонтальное четырехугольное углубление, заменяющее печь, с отверстием на верху для дыма, и сверху все это накрывалось под углом сперва сучьями, песком, и затем заваливалось довольно толстым слоем земли. Это общий вид. Но наши офицерские были сделаны щеголеватее: печи были сложены из кирпича, и наверху в уровень с землей вставлялись маленькие рамы с одним стеклом, приделывались двери, но труба также просто устраивалась, как и у других; вообще же все землянки окапывались маленькими ровиками для стока воды, и трубы все тотчас же после топки печей сверху накрывались досками или двумя тремя кирпичами, чтобы тепло не выходило очень быстро из этого импровизированного жилья. Но такое помещение действительно было ужасно во всех отношениях: во первых, все время печь постоянно топилась; но от ветра, забиваемый обратно дым, наполняя собой всю землянку, невольно выгонял обитателей её наружу, уж не говоря, что эти частые явления вредно действовали на глаза, которые от этого едкого дыма резало и помимо всякого желания заставляло плакать. Во вторых, кроме оттепелей, снег покрывавший крыши, тая от внутренней теплоты землянок, в виде дробного дождичка смачивал живущих: я не говорю уже о постоянной почти капели, на которую никто не обращал внимания, ни о том, что стены всегда были настолько мокры и влажны, что пальцем можно было делать дыры где угодно. В третьих, стоял всегда влажный, теплый спертый воздух, напоминающий плохие оранжереи, так что понятно каждый предпочитал лучше по возможности дольше пробыть на морозе, чем в таком помещении, куда только ночь поневоле загоняла для ночлега. В наших жилищах мы сидели всегда почти в кожаных пальто, а у кого их не было, то в обыкновенных пальто сверх, платья, в фуражках, с башлыками, предохранявшими хорошо голову от домашнего дождя, а очень многие и с шарфами на шее: со стороны вероятно это казалось бы очень если и не смешно, то оригинально. Полушубки на полк и фуфайки, и то только благодаря всегдашнему вниманию и заботливости генерала Радецкого, получили мы в первых числах ноября; высланные же нам тёплые вещи, пожертвованные одним женским монастырем, мы получили только в конце апреля месяца следующего 1878 года; вероятно эти вещи находились все это время где либо в отпуску. Никогда и никто из нас не забудет высокого, дорогого к нам внимания Государыни Императрицы, приславшей нам в самое вовремя не только теплое платье, но при том положении, в котором мы находились, даже предметы роскоши, как то: вино отличное, тёплые одеяла, пледы, шарфы, чай, сахар, сигары, папиросы, а нижним чинам фуфайки, теплые чулки, перчатки, платки, трубки, и т. д., и я сам был свидетелем, лично раздавая эти вещи казакам, как они старались даже в ущерб себе, все что можно было—спрятать, чтобы довезти дохой на Дон и хранить на память эти вещи, пожалованные Матушкой Царицей. Лошади наши, стоя в коновязях под открытым небом, также испытывали на себе все неудобства осенней и зимней погоды, но для них ничего нельзя было придумать, и не раз мы удивлялись их качествам и выносливости, и ценили этих вполне достойных представителей степей Дона. Корм для них доставлялся таким образом: в Габрово от каждой сотни, где бы они ни были расположены, посылались все вьючные лошади, и привозилось сразу на несколько дней из имевшихся там складов зерно, преимущественно ячмень; за сеном же наряжались по очереди команды с офицером, отправляющиеся в горы или в долину, верст сначала было за пятнадцать-двадцать, а впоследствии и за тридцать-сорок, откуда купленное у жителей привозилось другой раз на двое и на трое суток, смотря по погоде, и складывалось в общие стоги, которые потом поровну делились и раздавались на части. Морозы уже с конца октября по ночам доходили до двадцати градусов, что при постоянном почти ветре еще более давало себя чувствовать. Есть нам приходилось тоже плохо; частям, расположенным по шоссе перевала, еще кое как можно было и в самую дурную погоду пользоваться подвозкой съестных припасов из Габрово; но в других пунктах, особливо на Хрестце и Вердеке, во время метелей нельзя было окончательно спускаться с гор в селенья за припасами, рискуя не только сломать себе голову, но и замерзнуть по тропинкам, занесенным снегом, которые и так не всегда легко было распознавать. Так как чем дальше, тем и погода все ухудшалась, то и доставка всего делалась труднее. Оттого нередко по нескольку дней сряду, жалея людей и лошадей, приходилось довольствоваться одними сухарями, чаем, да каждый раз подогреваемым ранее сваренным супом из буйволового мяса.

Наконец за долгое терпение мы были двадцать девятого ноября до невозможности обрадованы падением Плевны. Весть эта быстрее молнии разнеслась по всей позиции и повсюду принимаема была с громким неумолкаемым «Ура!», песнями, музыкой, и т. д., потому что все видели в этом конец нашего заключения на Шипке, конец нашему сравнительно пассивному, только оборонительному положению, и начало нашим активным действиям, так как уже давно все и все рвались вперед. Все поехали с поздравлениями к генералу Радецкому, и несколько дней только и слышно был у всех на языке: «Плевна взята; теперь возьмем Шипку и перейдем Балканы, и пойдем туда, где наверное и тепло, и хорошо, и привольно». Действительно, слухи все усиливались, разрастались, и в разговорах упоминалось о составленных уже планах для перехода Балкан и взятия Шипки, и т.д., хотя знали все, что если бы и было это составлено, то это еще составляло большой секрет, и потому вряд ли кому даже и сообщено было; но так как все эти предположения согласовались с общим желанием и настроением, то большинство верило этим под секретом передаваемым новостям. Общество все было так наэлектризовано, что ожидание разрешения и разъяснения этого вопроса сделалось не только томительно, но и болезненно. С усиленным вниманием следилось за всеми малейшими известиями обо всех передвижениях войск из под Плевны, так как по направлению ж движений, и усиливаемым пунктам хотя бы приблизительно можно было судить о начале нашего общенаступательного движения.И вот в одно утро узнаем мы, что 16-я дивизия генерала Скобелева и 3-я стрелковая бригада направлены и уже идут к нам в Габрово; после этого сомнения более не оставалось; значит, слава Богу, очередь была за нами, уже давно томившимися размять руки и ноги в переделках с неприятелем. На Шипке все заликовало. Деятельность к приготовлению закипела повсюду.

Еще ранее командирам частей велено было озаботиться заготовкой вьючного обоза, почему вьючные седла возросли до баснословной цены (по золотому и более деревянное седло), на все части стали отпускать консервы, и т. д., и вообще на улицах Габрова ежедневное оживление превосходило всякое празднование какого ни будь торжества, и все и все к чему-то готовилось... Скоро пришли квартирьеры, а к 19-му и сам генерал Скобелев со своим отрядом прибыл в Габрово. К тому-же времени прибыл сюда и начальник 9-й пехотной дивизии, князь Святополк Мирский, и все эти дни шли у генерала Радецкого военные советы, результатом которых были отданные всем командирам приказания о дне выступления и распределения частей по отрядам.

Все прибывшие и прибывающие войска входили в состав корпуса генерала Радецкого, который через это усилился до весьма почтенной цифры, и состоял тогда из следующих частей: 9-й, 14-й, 16-й и 80-й пехотных дивизий с их артиллерией, 3-й и 4-й стрелковых бригад, шести дружин Болгарского ополчения, 4-го и 5-го саперных батальонов 23-го и 9-го казачьих полков, четырех сотен 21-го и 26-го казачьих полков, одной Уральской, одной Пластунской сотни и 1-й кавалерийской дивизии.

По плану, составленному генералом Радецким для перехода Балкан и взятия Шипки, весь корпус делился на три отряда: левый, средний и правый; из них левый и правый, перейдя Балканы, должны были, спустившись в Тунджинскую долину, одновременно со средним, с горы Николая, атаковать Шипку стрех сторон. Левый отряд, вверенный начальству генерал-адъютанта князя Мирского, по численности своей самый большой, состоял из трех полков 9-й и четырех полков 30-й пехотных дивизий с их артиллерией, 4-й стрелковой бригады, 5-го саперного батальона, одной дружины Болгарского ополчения и нашего 23-го Донского казачьего полка. Правый отряд, под начальством генерала Скобелева 2-го, состоял из 16-й пехотной дивизии с артиллерией, 3-й стрелковой бригады, пяти дружин Болгарского ополчения, 4-го сапёрного батальона, 9-го Донского казачьего полка, Уральской и Пластунской сотен и 1-й кавалерийской дивизии. Средняя же колонна, под личным начальством командира корпуса, состояла из 14-й пехотной дивизии, одного полка 9-й пехотной дивизии, двух сотен 21-го и 26-го казачьих полков и артиллерии, прежде еще расположенной на позиции.

Левой колонне князя Мирского, как предстоявшей пройти в три раза если не более расстояния, чем правой колонне, назначено было выступить из города Травны тремя днями ранее, почему я со штабом № 23 казачьего полка и тремя сотнями, находившимися на Шипке (две же сотни находились на Бердеке, а одна на Хрестце, и должны были присоединиться к полку уже на походе), выступили 23 Декабря, утром, в город Травну, где находился уже князь Мирский, и куда собирались все части, входившие в состав его отряда. Вышли мы совсем налегке, имея на вьюках только шестидневный сухарный и фуражный (ячмень) запас. День был серенький, мороза не было, и если бы не дорога, все время пролегавшая, будто на зло, то по кручам, то по ручью со льдом, который беспрестанно ломался под тяжестью лошадей, было бы совсем хорошо, а главное на душе у всех стало легко и весело, как будто нас всех выпустили из плена на волю. К вечеру дошли мы до города, правее которого в одной из деревушек мы и расположились на ночлег. В этот же вечер мы приглашены были к начальнику нашего отряда для разъяснения всех вопросов и получения последних инструкций, так как завтра с рассветом все части уже выступали в поход; здесь же мы узнали, что так как дорога наша, идущая от Травны на перевал только до Хрестца (верст 10—12), кое как еще разработана, а далее верст на 30—35 имеет вид только тропы, с глубоким по обеим сторонам её снегом, то для работ уже собрано было здесь до двух тысяч болгар с лопатами, которые должны были под руководством сапер уширить дорогу, чтобы сделать ее доступною для прохода пехоты и провозки орудий.

Отряд должен был двигаться в следующем порядке: сперва авангард, состоявший из всей 4-й стрелковой бригады, трех сотен 23го казачьего полка я батареи горной артиллерии под общим начальством начальника стрелковой бригады полковника Крока; затем следуют главные силы— три полка 9й пехотной дивизии с артиллерией и две сотни 23-го казачьего полка, а затем должна была следовать только что подходившая 30-я дивизия с последней шестою сотней казаков.

Из докладов командиров батарей видно было, что заготовлена ими масса саней или просто полозьев и веревок для нагрузки и возки орудий, так как другого способа не представлялось для движения артиллерии, и кроме этого тут же назначено было, от каких частей пехоты и поскольку именно отделить солдат в помощь на каждое орудие, имея в виду, что перетащить их через перевал, в это время года и ю этим тропам, было делом очень и очень трудным.

Так как наш казачий полк, представлявший собою всю кавалерию нашего отряда, был разбит на три части, то я получил разрешение находиться в авангарде со своими тремя головными сотнями, вследствие чего, приехав поздно вечером из города в расположение полка, я сейчас же отдал приказание, чтобы к трем с половиной часам утра две сотни были готовы к выступлению. Этот час был назначен потому, что в семь часов утра авангард уже в полном своем составе должен был выступить с Хрестца далее на Сельцы. Стрелковая бригада с вечера еще была там уже собрана, и мне надо было, дойдя до Хрестца (верст 8—10) и присоединив третью уже находившуюся там ранее свою сотню, дать хоть час обогреться людям и вздохнуть лошадям, так как дорога от самой Травны идет все в гору и покрыта разбитым в комки снегом. В эту же ночь присоединились к полку расположенные в девяти верстах на Бердяше остальные две сотни, оставив там для наблюдения за неприятелем одну сотню 26-го полка; кроме того сделаны были распоряжения об оставлении на всех пунктах нашего пути живого телеграфа, т. е. казачьих постов, для передачи через них всех донесений генералу Радецкому на Шипку.

24-го декабря, в шесть часов утра, когда еще было темно, я уже прибыл на Хрестец и сейчас же явился к полковнику Кроку, а ровно через час с Богом выступили далее.

Утро было ясное, морозное, и холод ощущался еще сильнее, потому что, отойдя версты четыре, мы догнали болгар рабочих (2 тысячи человек) и саперов, раскапывавших дорогу, и поневоле должны были беспрестанно останавливаться и тихо за ними шаг за шагом подаваться вперед, соображаясь со скоростью их работы. Так как времени в бездействии пропадало много, и я знал, что казаки везде проберутся, то и получил разрешение с сотнями идти вперед и, дойдя до деревни Сельцы (верст 15—18), занять ее, принять все должные меры предосторожности, и дожидаться там прибытия остальных частей.

Почти от самой Травны дорога идет все густым лесом, особливо же, начиная от Хрестца до Сельцы на 16—18 верстном протяжении, приходилось пройти пять перевалов, хотя и не особенно крутых, но по этой тропе очень трудных, так как лошадь по шею вязла в снегу; шли мы гуськом, один за одним, и змейкой растянулись почти на версту. Отойдя верст восемь, мы к трем часам дня взобрались на последнюю высоту, где лес прекращался; здесь в лощине показалась, верстах в полутора впереди, сожженная черкесами д. Сельцы; спуск к ней был очень крут, но в полчаса, страшно скользя, падая, держа лошадей в поводу, спустились мы наконец и заняли деревню. Жителей не оказалось ни одного; нашли между грудой развалин два кое как уцелевших полу обгорелых домика.

Сейчас же я послал, во первых, донесение о занятии деревни, в которой не только неприятеля, но и жителей не оказалось; во вторых, сильные разъезды влево по ущелью, ведущему к Магличу занятому турками, и прямо через гору по дороге к с. Гузово, лежащему на нашем пути у подножья последнего Гузовского перевала, и занятому, по слухам, башибузуками; в третьих, сейчас же на всех высотах выставлены были конные пикеты, и в четвертых, от каждой сотни послано было за сеном, в большом количестве недалеко сложенными стогами по скату гор. Сами же мы расположились бивуаком тут же, на берегу ручья и занялись варкой пищи. Вскоре стали подходить и стрелковые батальоны этой лихой в полном смысле боевой 4-й стрелковой бригады.

Полковник Крок, приехав и одобрив все сделанные мной распоряжения, в ожидании приезда начальника отряда поехал со мной и полковником Рабеном (начальником штаба 9-й пехотной дивизии, в то же время и нашего отряда) осмотреть нашу позицию. К вечеру приехал со всем своим штабом князь Мирский. Занял он один из домиков, где мы все собравшись за приказаниями на следующий день, узнали, что на нашу артиллерию нам рассчитывать нечего, так как дорога для неё немыслима, и она только задерживала бы отряд, вследствие чего и послано уже было приказание об остановке её.

Поздно вечером этого дня подошли к селенью и расположились бивуаком сзади на горе три полка 9й пехотной дивизии, молодцами пройдя эту гористую трудную дорогу, по колено меся разбитый снег, обратившийся как бы в песок; 30-я же дивизия вся должна была подтянуться только к Хрестцу, а на следующий день прийти на наш сегодняшний бивуак, откуда 26 числа, рано утром, одна бригада этой дивизии должна была двинуться по ущелью налево к Магличу, атаковать и взять его во что бы то ни стало, для обеспечения тыла и фланга всего отряда, а другой, немедля, следовать за ними.

На следующий день, 25 Декабря, мы все в том же порядке двинулись с рассветом прямо на Гузовский перевал— последний для нас и очень крутой при спуске своем в долину. К двенадцати часам дня подошли мы к нему, и к нашей радости в бинокль с него как на ладони видны были почти вся Тунджинская долина (Долина роз), Малые Балканы, Казанлык и южный склон, гордо возвышавшийся над всем хребтом горы Николая, с которой довольно отчетливо доносилась и до нас пушечная стрельба. Здесь авангард остановился, а саперы и болгары неутомимо продолжали раскапывать дорогу к д. Горное Гузово верстах в 4—5, где оканчивается уже спуск и начиналась самая долина. Вскоре подъехал князь Мирский, осмотревший всю позицию, и стала подходить пехота, располагаясь бивуаком по обеим сторонам дороги по скатам крутых гор, на вершинах которых стояли уже казачьи пикеты; разъезды же, с момента прибытия нашего, посланы были по всем тропинкам вправо, влево, и вниз по дороге к д. Горное Гузово.

Огни в видах осторожности разрешено было разводить только в овраге идущего вдоль всей дороги подъема, да и то все боялись, чтобы не заметили отблеска света костров, которых по числу войска было не мало. Холод был невыносимый, мороз доходил до 20 градусов, а так как мы стояли еще на самой вершине этого перевала, имевшей здесь вид площадки, то ветер пронизывал нас просто до костей, и завывая при этом по ущельям неприятно действовал нам на нервы. Здесь уже ничего достать нельзя было, ни сена, ни дров, потому что по близости были одни небольшие кусты, ни даже воды, за которой для пищи ездили назад версты за три к роднику; и ночь эту мы действительно, в полном смысле слова, спали на снегу, подостлав под себя у кого было попонку, а под голову седло; и вот таким образом мы встречали праздники Рождества Христова.

Но, слава Богу, настал конец этой ночи, стало разъясняться, и чуть забрезжил свет, как все уже было на ногах и спешило согреться теплым питьем и подкрепиться пищей. Рано утром тронулись мы и стали спускаться вниз. Я лично получил приказание идти вперед с двумя сотнями, и атаковать и взять деревню Горное Гузово, заведомо занятое башибузуками. Проехав рысью версты три уже по разработанному с грехом пополам, на скорую руку, спуску, я обогнал рабочих и втянулся в ущелье, сплошь по бокам покрытое лесом. Положение было неприятное: ежеминутно можно было ожидать встречи, засады, а приходилось идти не иначе как шагом, гуськом, по узенькой тропинке, и по случаю большого, глубокого снега свернуть было некуда. Пройдя еще е версту, повернули налево, попались на встречу нам пара быков и пастух или погонщик, который при виде нас, вскрикнув что то, бросился назад и пропал в кустах. Шагов через триста ущелье, сразу расширяясь, прямо выводило вниз в огород села. Только что я успел остановить и скомандовать: «слезай», как на нас посыпался из за заборов просто град пуль которые, благодаря малому расстоянию, все почти перелетели над нами, зацепив несколько лошадей. Зевать было некогда: обе сотни, мигом спешившись, легли на снегу, и одна из них, по моему приказанию, сейчас же бегом бросилась вправо, чтобы спустившись или скатившись с обрыва броситься на село с правой стороны; оставшаяся же сотня под моим личным начальством должна была с фронта идти напролом, а пока и мы открыли стрельбу. Коноводы же имея по восьми-девяти лошадей у каждого, и оставив тут же четырех раненых лошадей, хотя с трудом, но живо проскользнули в кусты и лес. Минут через шесть-семь послышалось справа два сигнальных выстрела, означавших что сотня сделав обход готова к действию; я подал им свой сигнал, и дав одновременный залп, мы сразу поднялись на ноги, и с криком «Ура!» бросились к заборам, перескочили, ударили в шашки, и смяли тут же с места человек двадцать башибузуков; остальные же, видя такой быстрый напор, под впечатлением нашего залпа, положившего тут девять человек, и слыша уже и с левой стороны громкое ура, без всякой попытки к сопротивлению, все таки отстреливаясь на бегу, бросились все назад в село. Казаки шли по пятам и бойко гнали их через все улицы из села, и тут уже опять их берданки, как по дичи, стали метко бить неприятеля, врассыпную бросившегося в лес. Выбежав из села, заметили мы толпу конных, которые поскакали врассыпную направо, должно быть в Казанлык, для сообщения своим о нашем наступлении. Пока казаки преследовали, я послал донесение начальнику авангарда, подозвал коноводов и стал осматривать с фельдшером своих четырех раненных, из которых один был тяжело, и скоро умер.

Горное Гузово большое богатое село, которое по своему местному расположению могло иметь большое значение в руках неприятеля: стоило ему немного усилить его передовые укрепления, и он мог бы с небольшою частью сделать его для нас просто недоступным. Но благодаря беспечности турок, а главное трудностям перехода без дорог всего этого перевала, от самого Хрестца заваленного глубоким снегом, перехода, который они считали недоступным, мер ими никаких не было принято, не считая оставленной здесь на всякий случай сотни другой башибузуков. Мы вполне воспользовались их оплошностью. Бегство жителей было настолько поспешно, благодаря нашему неожиданному для них появлению, что они не успели ни зажечь деревни, как это они всегда делали при появлении русских, ни даже угнать ни одной овечки, оставив в наше распоряжение большие запасы хлеба, всякого рода фуража и большое количество скота, что было для нашего отряда весьма и полезно и приятно. Найденные здесь тела, кажется двадцать три, были немедленно зарыты. Оставив здесь пятнадцать казаков и посадив остальных на коней, я выехал из села в долину, с целью выбрать и занять, как мне это было приказано, позицию для сзади идущего отряда. Сейчас же послано было два разъезда по дорогам, идущим влево под горой к Магличу, где, слышно было, стояло шесть таборов с артиллерией, и выставлено было три пикета в обе стороны на холмиках для наблюдения за долиной. Впереди нас с версту возвышался длинный курган, за которым, из деревни не было видно что делалось в долине; поэтому едучи с сотней и выбирая позицию, я спокойно поднялся на вершину кургана, и вдруг увидел впереди себя не особенно далеко неприятельскую кавалерию, на глаз примерно не менее двух полков, которая, судя по стройности её движений, была регулярная, причем вся эта масса рысью приближалась к нашему кургану, который отделялся от них речкой, саженях в пятистах от нас. Я сейчас же конечно отправил донесение, и просил скорей прислать мне помощь, так как я решился во чтобы то ни стало отстоять дер. Горное Гузово, другими словами—единственный путь нашего отряда, и задерживать неприятеля, который не доходя версты полторы остановился, выслав два эскадрона влево, два эскадрона вправо, для обхода моих флангов, и густую цепь наездников вперед для завязки дела. Положение и силы наши были довольно неравны. С возвратившимся пикетом у меня набиралось до полутораста человек. Местность была открытая. вполне благоприятная действиям кавалерии, и отступать было поздно, да в мои расчёты и не входило, следовательно единственная возможность задержать их было огнем, на что я, в ожидании помощи, сейчас же и решился. Спешив почти всех и положив их, для представления меньшей цели, на снегу, по гребню всего холма, цепью, шагов на пятьсот в длину, я коноводов отправил назад к селу. Правда, дело было рискованное; но я решился на все, выбора другого не представлялось, а свои Бог даст выручат. Только что казаки залегли, как неприятельская цепь открыла по нас огонь, да такой частый, что от кавалерии мы никогда и ожидать не могли; но у них были магазинки, дающие по восемнадцати, шестнадцати и четырнадцати выстрелов кряду, без промежутков, и наше счастье было, что эта скорая, беспрерывная стрельба велась, должно полагать, без прицеливанья, потому что все было или недолет или перелет. Казаки же без моей команды не смели стрелять, и у нас пока все молчало. В стоящий около меня значок мой попало очень скоро в развевающееся его полотно шесть пуль, а людей слава Богу еще не трогало.

Наконец турки сделались посмелее и шагом стали подаваться все ближе и ближе; тут уже не теряя времени я скомандовал: «пли», и от нашего залпа живо цепь отбросилась шагов на двести назад, и остановилась, оставив таки порядочно лошадей и людей на месте; но это положение длилось недолго. Слева прискакал казак, котораго буквально провожали выстрелами, и доложил, что два эскадрона уже спустились в балочку, и вот вот могут заскакать нам в тыл. Положение наше становилось довольно скверным: могли отрезать нас от деревни, к которой я и ранее не отступал только потому. что по близости неприятеля боялся этим движением вызвать быстрое преследование всей кавалерии и на своих хвостах ввести их в село,—именно то, что я избегал, для чего и решился на эту крайнюю меру оставаясь здесь хоть насколько сил хватит задерживать неприятеля, тем более что я и сам ежеминутно ожидал подкрепления. Вследствие этого известия пришлось фланг цепи загнуть углом налево, чтобы первое появление врага на бугре было встречено залпами, как в эту же минуту обернувшись увидал, что по дороге из села карьером несется посланная мне на помощь еще одна сотня. Я послал остановить ее не доезжая нашего левого фланга, и велел ей стать позади его, с тем чтобы оставаясь в конном строе она могла бы ударить во фланг обоим эскадронам, если бы они, неостановленные нашими залпами, пошли бы все таки на нас в атаку. В это время, впереди и правее нас, из замеченной нами деревни (Дольнее Гузово) раздались выстрелы, и не зная еще кем она занята, мы могли ожидать что попав между двух огней, что отчасти подтверждалось и тем, что цепь неприятельская стала смело подаваться вперед, а за ней сомкнутым строем четыре эскадрона явно готовились к атаке, рассчитывая вероятно своим числом задавивши нас прорваться к селу, что им при их средствах пожалуй легко было и исполнить. Стрельба опять зачастила, как с нашей, так и с их стороны, но они, несмотря на грустную для них действительность наших выстрелов, шли смело, и вот послышались их сигнальные рожки. Слева же на бугре, расстроенный немного нашим залпом, только что показавшийся эскадрон, давал место другому эскадрону и как видно они желали одновременно фронтом обоим атаковать нас с двух сторон. Положение наше и без того не важное делалось еще хуже, чтобы не сказать более, и к добавлению всего вдруг слышим над головами нашими прошипела граната, сейчас же другая; невольно каждый из нас подумал, вот когда ложись да умирай, и готовились только подороже продать себя. Но странно, оглядываемся назад—разрыва не видно, а впереди нас как раз два взрыва, и оба угодили прямо в турецкие колонны, лошади так и шарахнулись в сторону; эскадроны повернули назад, карьером понеслись обратно, а за ними и все остальное. Тут мы сразу все поняли: это была как раз во время поданная нам действительно блестящая помощь нашей горной артиллерии, выстрелов которой мы за частой ружейной стрельбой хорошо не расслышали.

И действительно, потом оказалось, что начальник авангарда, полковник Крок, с полгоры увидев наше критическое положение, живо двинул с помощью стрелков два горных орудия, которые став на выбранную для них командиром этой батареи, полковником Гладковым, позицию, этими двумя и потом еще тремя, в высшей степени удачно направленными гранатами, навели панику на неприятеля, не подозревавшего присутствия нашего отряда, да еще всех родов оружия. Как рассказывали некоторые раненые из турок, кавалерия эта шла из Казанлыка на Шипку, и на дороге уведомленная жителями о набеге казаков думала их наказать, никак не рассчитывая встретиться с целым отрядом. Мы же, в ожидании коноводов и прибытия стрелков (16-го батальона под начальством полковника барона Аминова), которые уже на виду у всех бегом из села летели к нам, уже не жалея патронов, несколькими залпами поддали еще более жару и быстроты бегущим туркам, и как только подыхали рысью коноводы со всеми тремя сотнями, пустились за ними, и проскакав версты с две, уже на довольно близком от них расстоянии, спешились и опять приняли их в залпы, после чего, минут через десять, в долине нигде и следа их не осталось.

Оставив тут везде пикеты и послав сильные разъезды к Казанлыку, я возвращался через деревню Дольнее Гузово, откуда, часть жителей турок, во время нашей перестрелки, успела кое какое добро нагрузить на каруцы и бежала из деревни в Казанлык. Выстрелы же, которые мы слышали в этой деревне, были произведены нашей сотней, спущенной сюда прямо с перевала, чтобы занявши селение присоединиться ко мне, и тут-то она имела дело с партией черкесов, рассчитывавших пройдя село зайти на нас с правого фланга, что им, благодаря этой задержке, и не удалось. Убито у меня было за все утро двое, да ранено восемь казаков, а турецких, кроме тел при занятии деревни, в долине било еще найдено тридцать шесть.

Стрелковая бригада, занявшая нашу позицию, к вечеру спустилась в д. Долнее Гузово, где они и штаб князя Мирского расположились на ночлег. Полки же 9-й дивизии расположились бивуаком на занятой нами утром позиции, которая вечером вся сплошь горела огнями. Костры позволено было разводить ввиду того, что совершившийся переход наш через Балканы для турок теперь был уже не секрет, а напротив того, большое число огней могло ввести их в заблуждение на счет силы нашего отряда, так как по числу огней — а ими было просто залито пространство версты на три—они легко могли бы удвоить и более наши силы.

Часов с четырех слышна была хорошо с левой стороны долины частая пушечная стрельба, а вечером князь Мирский получил донесение от командира бригады 30-й пехотной дивизии, направленной из Сельце на Маглич, что после непродолжительной, но упорной атаки, благодаря энергии всех частей, Маглич, с небольшими потерями, взят им с боя, а турки, бывшие там в числе шести таборов с артиллерией, бежали, оставив на месте много убитых и раненых; наши же солдатики, не имея орудий, работали одними штыками. Эта весть нас всех более чем порадовала: значит тыл обеспечен, и стоявшие в Хаинкиое турецкие таборы если б и захотели даже присоединиться к Шипкинской армии, то не могли бы теперь этого исполнить, так как по дороге их находился Маглич, занятый уже нами. На ночь назначено было две сотни для держания цепи по долине версты на четыре, и посылаемы постоянно были сильные разъезды, прямо против нас к Казанлыку, отстоявшему от нас примерно верст на восемь-десять, и направо к деревне Янины, Хазкиою, лежащим от нас направо в долине и садах, уже в близком расстоянии от д. Шипки. К полку присоединились здесь и остальные сотни, так что полк был в оборе. Начало экспедиции нашей было удачное; но все это были пока цветочки, а с утра начинались для нас и ягодки: это отлично всякий знал, никто не желал себя обманывать, а хладнокровно прямо смотрел действительности в глаза, оценивая всю важность и трудность предстоящего нам дела; оттого многие ложась спать думали и говорили: «кому то из нас завтра придется заснуть, но уже более покойным сном», а теперь, набожно помолясь, спешили и забыться и подкрепиться сном к завтрашнему дню.

Ночь прошла спокойно; неприятель нас не тревожил, а кавалерия, за которой мы зорко наблюдали, ночевала бивуаком у д. Янины и с утра отошла к д. Шипке. Из приказаний, отданных с вечера на следующий день, узнали мы, что ввиду нашего дальнейшего наступления на Шипку, в дер. Горное Гузово должны были остаться все лишние вьюки и устроенный на скорую руку околоток с больными и ранеными, под прикрытием одного батальона из полков 2-й бригады 30-й пехотной дивизии, на тот случай, если бы неприятель, находящийся в Казанлыке—в каком числе, мы не знали—задумал бы попытаться овладеть этим перевалом и таким образом отрезать нам этот единственный путь и отступления и сообщения нашего с тылом. Оставлялся же один только батальон, а не более во-первых потому, что нам теперь каждый лишний солдат был дорог и делал разницу, а во вторых и сама позиция Горного Гузова, от природы очень сильная, была нами в течении всего дня еще более укреплена искусством саперов, не говоря уже о том, что эти все меры предосторожности брались на самое короткое время, так как мы шли брать Шипку. Взятие же Шипки считалось у нижних чинов не только делом решённым, но и самым обыкновенным; просто смешно вспомнить, что вечером обходя бивуак, когда я разговорился с казаками и зашедшими к ним в гости стрелками (рядом с ними расположенными) и сказал: «что лучше бы они захватили с собою котлы побольше для удобства варки пищи», они преспокойно ответили: «что, ваше высокоблагородие, можно будет сейчас же назначить от каждой сотни людей, а завтра вечером, или после завтра утром, как возьмут Шипку, так через Николай в Габрово рукой подать, и привезут, а кстати и подков захватить».

Двадцать седьмого числа, утром в девять часов, весь отряд, собранный вместе, тронулся с ночлега к деревне Шипке, но уже в боевом порядке, так как извещенный о нашем наступлении неприятель на каждом шагу мог нам встретиться и но дороге устроить засады, в местности здесь для этого очень удобной, словом, с утра мы были готовы и шли прямо в дело.

С правой стороны долины стеною шел хребет гор; с левой виднелся город Казанлык; местность открытая до лежащего нам на дороге села Янины здесь прекращалась, так как отсюда начинались лес и сады, тянувшиеся с малыми промежутками до самой деревни Шипки, образуя вместе с горами с правой стороны род дефиле, выводивший к горе Николая. Двигались мы в следующем порядке: 15-й и 163-стрелковые батальоны шли в авангарде, на одной линии, имея впереди себя по две роты своих рассыпавшихся цепью, резервами же им служили близко следовавшие за ними 13-й и 14-й батальоны, в интервалах которых шла батарея горной артиллерии, за стрелками двигались колоннами три полка 9й пехотной дивизии, и все это замыкалось второй бригадой 80-й дивизии. Наш же казачий полк, вытянувшись посотенно в одну линию, начиная с передней цепи стрелков шел шагах в пятистах левее и параллельно всему отряду, в виде щита его, с целью оберегать отряды от могущих случится фланговых атак черкесов и башибузуков, показавшихся из Казанлыка и джигитовавших левее нас в порядочном количестве. Нас разделял один ручей, который по своим крутым берегам, покрытым мягким снегом и местами незамерзшей водой, а главное своими извилинами представлял много неудобств к переходу его.

Пройдя верст пять, отряд подошел к большому селенью Янина, которое, не считая нескольких выстрелов из домов, занято было и пройдено войсками без затруднения. При выходе же из Янины, черкесы, успевшие заскакать спереди и занять обрывистый и покрытый здесь мелкими кустами берег ручья, залегли там и открыли из своих магазинок частый по нас огонь. Идти под этим продольным огнем было неприятно; но так как стрельба эта хотя и частая, но была не особенно меткая, то мы не обращая внимания все шли дальше, остановиться же и выбивать их сопряжено было с большой тратой времени и бесполезной потерей людей. Х тому же отряд не останавливаясь подходил уже к дер. Хазкиою, лежащей на шоссе ведущем из Казанлыка на Шипку, и следовательно нам надо было торопиться и спешить, и, обскакав слева это село, занять как шоссе, так и все пролегающие тут дороги, для пресечения всех сообщений неприятелю. Черкесы же видя безнаказанность своих проделок, приблизились еще немного, и сгруппировавшись в одном месте, зачастили еще более, и мы уже начали терять людей и лошадей, как две гранаты, пущенные очень метко нашей горной батареей, выгнали их моментально из их закрытий, и мы все остальное время уже шли спокойно. Не доходя с полверсты до Хазкиоя, я вызвал охотников уничтожить уже хорошо видимый на глаз идущий вдоль шоссе телеграф, и через полчаса наши молодцы в числе шести человек вернувшись привезли свои трофеи: несколько белых фарфоровых чашек и много самой проволоки, так что благодаря им с этой минуты шипкинская армия лишилась возможности сообщить кому бы то ни было о своем положении. До Хазкиоя мы от черкесской стрельбы потеряли шесть раненых лошадей и двух казаков. Около двенадцати часов дня отряд занял дер. Хазкиой и расположился для отдыха впереди деревни. Хазкиой это богатое, турецкое селение, в котором все свидетельствовало о крайне поспешном бегстве жителей; большая часть домов была или разрушена или сожжена, вероятно болгарами летом, во время первого занятия русскими этой местности, теперь же они представляли собой, при отсутствии зелени, печальный и мертвый вид остатков села. Отдохнув здесь с час, пока не подтянулся весь отряд, мы перекрестившись тронулись вперед. Стрелковая бригада в том же порядке, казаки же немного иначе, именно две сотни посланы были по двум дорогам идущим от Хазкиоя лесом к дер. Шипке; остальные же три шли по прежнему, левее стрелков, равняясь с их цепью, но под самым лесом, чтобы войдя в сферу огня, лошади менее терпели от пуль, так как мы должны были оставаться в конном строю и ежеминутно быть готовыми встретить атаку кавалерии, если бы она захотела своими действиями отвлечь внимание нашей пехоты. Как теперь помню: день был отличный, теплый, солнечный; снег, и без того здесь в долине мелкий, тая от тепла образовывал местами уже проталины. Стрелки шли бодро, молодцевато, ружья на изготовке; перед нами прямо виднелся грозный Николай, внизу же его по скату краснелись крыши деревни Шипки, а недалеко прямо перед нами возвышался конусообразный курган, к которому мы смело подвигались.

Все были в ожидании первого выстрела, потому что вот уже виднеются редуты, а в бинокль заметно даже и некоторое движение в них; еще минута, и сразу на нас как будто посыпали горох, затрещали выстрелы, и сейчас же граната, другая, и т. д., почти без промежутков. Признаюсь, хотя каждый и ожидал этого огня, но все таки после гробового молчания сразу такая масса свинца, летящая с визгом на вас, могла хоть кого озадачить, но вышло наоборот: видим, стрелки стали креститься, затем не укорачивая шагу, разве только для выстрела, спокойно подвигались все к кургану, с которого ясно видно было по дымкам, что гранаты летели безостановочно. Раненые так и падали, но было уже не до них, и две гранаты вырвало у нас на глазах человек сорок, если не более. Для меньшей потери все четыре стрелковых батальона шли цепью, и все таки, несмотря на это, потеря становилась очень значительной, потому что неприятельские пули страшно работали, а у нас только слышались крики командиров: «не отставай», «не оглядывайся», «смелей», и храбрые стрелки стали так скоро подаваться, что мы, чтобы не отставать и видеть всю картину штурма этого кургана, верней сказать батареи, должны были идти почти рысью. Оставалось на глаз до батареи шагов триста, если не более. Полковник Крок, ехавший сбоку цепи, не далеко от меня, махнул саблей, показал на курган и крикнул «Ура!» Стрелки дали последний залп, и вся эта местность огласилась русским «Ура!»; эхо в горах повторило этот страшный крик. Притаив дыхание, видим мы все, что несмотря на толпу падающих, от учащенной пальбы, людей, вся эта живая масса солдат как лава набросилась и стянула кольцом курган; на нем выстрелы уже замолкли, а виднелись разные порывистые движения ружьями: работа шла на штыках; минуты через четыре уже с этой батареи грянуло «Ура!»; радостно подхватили это «Ура!» все сзади шедшие части. Слава нашим героям стрелкам; во время атаки они, все остававшееся расстояние, прошли как на учении, беглым шагом, не отвечая на выстрелы, только жадно как бы измеряя глазом расстояние, отделяющее их от этой батареи, составлявшей передовое укрепление неприятельской позиции, и назначение которой было обстреливать всю эту часть долины, т. е. единственный подход к позиции. Все прикрытие взятой батареи, состоявшее из двухсот пятидесяти человек, кроме тридцати или сорока человек сдавшихся, переколото было штыками; на батарее нашли три стальных крупповских орудия, которые сейчас же стали оборачивать дулом к неприятелю с целью пополнить ими наш недостаток артиллерии. Наши же маленькие пушечки горной артиллерии вовсе время дела отлично работали, и не мало помогли успеху. Но что нас удивило, так это то, что на батарее мы в первый раз увидели, как номера орудий (прислуга) на цепочках прикованы были к телам орудий, вероятно для того, чтобы отнять от них всякую возможность к отступлению: эта мера отлично могла служить мерилом их нравственного духа. Я убежден, что картина этой бешеной атаки стрелков и взятия батареи на штыках настолько была поразительно хороша, велика и согласна с характеристикой русского в бою, что если б сам Суворов присутствовал при этом, то и он другого бы не сказал, как: «спасибо, детушки», «молодцы, ребята».

Тотчас за курганом открывалась площадь, в конце которой шел целый ряд турецких укреплений в виде редутов, батарей, и т. д. Все это, увидев батарею свою так быстро перешедшею в наши руки, покрылось дымом, и пошла такая перепалка орудий и ружей, что и представить себе что ни будь подобное трудно. Для меньшей потери, а главное чтобы дать передохнуть людям, положили их за курганом и правее по лощинке, тянувшейся вправо до самых гор, а сзади подходили свежие части 9-й пехотной дивизии, которые видя это лихое дело стрелков, сами жадно вглядывались уже в хорошо видную деревню Шипку, цель нашего похода. Все это время слышали мы отчетливо доносившуюся до нас сверху вниз сильную канонаду Николая и окрестных гор. Эта канонада как бы говорила нам: «что вы там работаете, мы это видим, знаем, слышим, а сами вот вот спускаемся к вам». Как взяли наши батарею, я с сотнями повернул налево и стал всем полком против неприятельских редутов, на одной линии с взятым курганом, по опушке леса, оканчивающегося здесь на площади, отделявшей нас на две на три тысячи шагов от неприятельских укреплений. Сейчас же я послал во все стороны очень сильные разъезды с целью во первых пресечь всякое возможное сообщение с дер. Шипкой, во вторых стараться войти в связь с отрядом генерала Скобелева-2го, который ожидался с левой стороны, и в третьих, наблюдать за кавалерией, находившейся в лесу против нас, движения которой мы видели во все время боя но ту сторону площади, примыкавшей там к неприятельским редутам. Кроме того, для нашей безопасности я выслал целую сотню занять маленький лесок, в виде островка, лежащего впереди и левее нас по другую сторону шоссе. Уже порядочно стемнело. Вдруг прискакал казак из разъезда, и донес, что они заметили по боковой дороге тянувшийся под сильным конвоем турок обоз по направлению к Шипке, и что, не надеясь сами справиться, просят подкрепить их. Сейчас же полусотня отправилась, а через час у нас уже находилось в лесу 38 каруц, нагруженных галетами, мукой, вареньями, табаком и другими снадобьями, и до семидесяти человек вооружённого низама. Из расспроса этих пленных оказалось, что вея эта провизия назначалась для шипкинского отряда, а они собственно, только что выписавшиеся из госпиталя своего в Казанлыке, шли на присоединение к своим отрядам, и что сегодня с утра рано их несколько партий таких уже вышло сюда, что потом и подтвердилось, так как за всю ночь до утра их приведено было еще, считая и этих, до 275 человек; ружья от них были отобраны, а сами они под конвоем отправлены в нашу главную квартиру, на эту ночь расположившуюся вселении Янина, куда немедля были препровождены и быки с каруцами и всем провиантом. Захваченную же нами утром в деревне Хаизкиой скотину велено было поровну поделить и раздать на все части, так как вот уже несколько дней мы не ели свежего мяса. Почти уже вечером была у нас перестрелка с черкесами, видно ехавшими на разведки, но скоро мы заставили их ни с чем вернуться обратно. Ночь быстро наступала, огня разводить нельзя было, начинался маленький снежок, поэтому для осторожности увеличено было число секретов, пикетов, увеличено число разъездов, так как этой погодой легко могли воспользоваться черкесы и потревожить весь отряд, охранение которого со всей этой стороны (левой) было возложено на меня.

Около одиннадцати часов ночи приехал ко мне казак от начальника авангарда, с приглашением сейчас же к нему приехать. Немедля я с пятью казаками отправился этой темной ночью для сокращения пути напрямик, через площадь. Еду с полчаса.

—Ну, что, близко теперь? спрашиваю я присланного за мной казака.

—Да недалечко, ваше вы-дие: вот скоро стонать начнут, тут уже тогда рукой подать.

—Как стонать, кто стонет? спросил я.

—Да едучи к вам, ваше вы-дие, тут несколько раненых тащилось, да в этой теми видно заплутались: ну, ждут, значит, чтобы кто их перетащил, я им и наказывал, чтобы значит ждали меня и подавали голос, а то сбиться здесь легко, ваше вы-дие, как раз к анафеме потрафишь.

Подивился я такому странному способу отыскивания дороги, и побранил его за это; между тем проехав немного мы ясно услышали стоны; направившись туда, нашли трех раненых; спросив их кто такие и откуда, я велел трем своим казакам помочь им и вести их направо к мерцающему вдали огоньку, а сам тронулся далее. Вот скоро показалась какая то черная масса, оказалось, что это взятая в начале боя батарея; здесь окликнули нас и направили еще далее и правее к другому кургану, куда я попал наконец минут через пятнадцать и где в темноте слышался разговор. Меня провели в род ложемента, где я нашел наконец начальника авангарда и получил приказания на следующий день. Здесь я узнал много нового и интересного: во первых, половина деревни Шипки нами уже взята, другую же половину будет трудно брать, так как обороняется сильным перекрестным огнем трёхъярусных ложементов; во вторых, сегодняшние потери наши очень велики, кажется до 1700 человек; в третьих, что всех крайне беспокоит то, что об отряде генерала Скобелева 2-го, который сегодня должен был бы, совместно с нами, принять участие в бою, до сих пор ни слуха, ни духа, что может поставить наш отряд в безвыходное положение, так как у нас напрягались уже последние усилия; в четвертых, войска наши дрались выше всякой похвалы, и одновременно с своим наступлением отбивали штыками несколько неприятельских атак, произведенных им в больших массах, и потому утомлены они до чрезвычайности; в пятых, свежего войска остается уже немного и, наконец, в заключение всего очень приятную новость, что в полдень Казанлык почти без сопротивления занят нами, именно той бригадой 30-й пехотной дивизии, которая взяла Маглич, и сегодня выступивши из него направилась и заняла город. Действительно, этой приятной новости нельзя было не порадоваться, значит с тыла никто угрожать нам не может, и мы все внимание и силы можем спокойно направить теперь исключительно на одну точку. Прощаясь, полковник Крок очень просил меня сейчас же ему дать знать, если я хоть что ни будь узнаю от разъездов на счет отряда генерала Скобелева; затем поехал я к себе назад, но понадеявшись на то, что не ошибусь в направлении, ехал совсем на удачу, и правда, проехав уже более получаса, как раз с лошадью куда то покатился кубарем: оказалась какая то яма или овраг, полный снегу, и хотя кости все остались целы, но плечо ныло ужасно, и я с трудом выбравшись оттуда едва только через час добрался до себя, где получил донесение, что нашими секретами убито трое черкесов, неосторожно подъехавших к ним, вероятно желавших поразузнать, что у нас поделывается. Остальная часть ночи прошла спокойно. С рассветом 28-го числа цепь наша отошла к опушке, куда и я с остальными подвинулся вперед в ожидании разъяснения общего положения дел. Немного погодя грохнуло орудие, другое, и утро началось, какбы сговорившись забарабанила ружейная стрельба, и после ночной тишины сразу как бы оглушило нас, но погодя немного мы уже различали хорошо по звуку наши от неприятельских выстрелов, а сверху, с Николая, как бы разразилась жестокая гроза: гром гремел и гудел не переставая, не видать только было молнии; пули летели и на нас, так и подсекая ветки деревьев, между которыми мы все стояли. В восьмом или в девятом часу приехал ко мне офицер сапёрного батальона, находившийся ординарцем у князя Мирского, с приказанием ему немедленно донести, если что узнаю об отряде генерала Скобелева, и всеми силами стараться его разыскать. Только что я успел написать ответ, что я еще до рассвета послал для этой цели охотников, как приехал казак от полковника Крока узнать нет ли известий каких о левой колонне, из чего я заключил, что нам приходится жарко. Провожая ординарца, я советовал ему возвращаться опушкой леса, так как все открытое пространство хорошо обстреливается, но он, спеша с ответом, поскакал напрямик полем, и не успел отъехать более полутораста шагов, как на наших глазах гранатой пронизало его лошадь, а ему оторвало обе ноги; это ужасно подействовало тяжело на нас всех, и сейчас же послал я казаков на попоне перенести его осторожно на перевязочный пункт, находившийся с версту позади нас. В это время мы увидели, что из лесу прямо против нас выезжает турецкая кавалерия, так около двух эскадронов; я сейчас же, посадив три сотни, выехал на шоссе, чтобы оттуда кинуться на них, и только что рысью показался из опушки на площадку, как по нас пустили три гранаты. Увидев, что с обращенной к нам турецкой батареи зорко следили за нашими движениями, и не желая бесполезно служить мишенью, я отступил опять в опушку, в полной готовности к действию, тем более, что кавалерия заметив нас уже не решалась выйти из под защиты своих орудий, гранаты которых разорвало, после перелета над нами, далеко позади в лесу.

Вдруг влево от нас, часов в десять утра, слышим мы звуки военного хора музыки; мы сначала думали, что это нам мерещится: прислушиваемся внимательней, но нет, русский марш доносится до нас отчетливо, сомненья быть не может—это подходит генерал Скобелев, и не успел я отправить об этом двойное донесение начальникам отряда и авангарда, как прискакало трое казаков с докладом, что они не только сами видели отряд, но и встретили разъезды его кавалерии. Упомянув обо всем этом, я отправил донесения и велел везти их карьером, сознавая всю важность этого известия для всего хода дела нашего отряда. Минут через двадцать получаю приказание следующего содержания: «Неприятельской кавалерии другой дороги к отступлению нет, как по шоссе, ведущему в Еазанлык, которое теперь занято вами; приготовьтесь и старайтесь ее не пропустить, и вместе с этим прислан был конверт для немедленной передачи генералу Скобелеву.

В это время, т. е. между одиннадцатым и двенадцатым часом, дело подходило вероятно к развязке. Можно описать общее положение дела, как мы его понимали, так: справой стороны шла уже не стрельба, а какой то грохот, который минут через двадцать-тридцать усилился до того, что весь звук сливался в один гул; мы понимали смысл этого грохота: при известии, что свежий отряд уже близко и завязал дело, вероятно введены были последние резервы, с левой же стороны частая стрельба ежеминутно усиливалась вперемежку с громом орудий, что прямо указывало на быстрое наступление наших и на то, что генерал Скобелев живо вел свою атаку; а что делалось на Николае у нас и у турок, так этого нельзя никакими словами рассказать: скажу одно, это было землетрясенье не землетрясенье, а какое то именно вавилонское столпотворение, вот вот казалось, что вся земля провалится, ну, словом, звук такой, какой могут произвести до двухсот орудий и до ста тысяч ружей, беспрерывно стрелявших, и все это на расстоянии каких нибудь трех-четырех квадратных верст: все мы оглохли.

Теперь подходила и наша очередь принять участие в этом мамаевом побоище. Отлично зная, что кавалерия в таком тесном пространстве, осыпаемая с трех сторон пулями, долго не может держаться, а наверно постарается скорей прорваться, я поспешил приготовить им встречу такую, какую два дня тому назад около деревни Горное Гузово они нам готовили, и для этого я распорядился так: вдоль шоссе, шагах в полутораста от него, за редкими деревьями, густой цепью я поставил четыре сотни в пешем строю, коноводов недалеко за ними, пятую же сотню оставил в конном строю, на случай прорыва ими нашего правого фланга; и если добавить к этому, что по другую сторону шоссе подошли и стали две сотни Донского казачьего № 1 полка, то встреча должна была выйти недурной. Но дело в том, что по ту сторону шоссе сейчас же начиналась трясина, недоступная кавалерии: поэтому если неприятель не мог спастись этой стороной и избежать наших пуль, то в тоже время и нашим двум сотням не удалось нам помочь и принять участие в этом деле, ибо трясина тянулась на несколько верст и объезжать ее было далеко; переменять же им место было уже поздно по времени, так как они прибыли почти что перед началом дела. Другой же дороги к отступлению кавалерии не было, так как они еще не знали, что Казанлык в наших руках.

Около часу дня увидали мы, что из лесу против нас беспорядочной толпой вдруг повалила пехота, бегом скрываясь за свои редуты, за ней следом слышалось громкое «Ура!», а правее их из за редутов показалась их кавалерия, направляясь по шоссе прямо к нам. Я сам с двумя офицерами ординарцами и тремя казаками став за переднее дерево, перед серединою всей своей цепи, сказал несколько слов своим уже неоднократно испытанным молодцам и еще раз строжайшим образом подтвердил, чтобы стреляли не иначе как залпами, и только по моей личной команде, хорошо прицеливаясь и главное не спеша.

Только что я успел отдать последние распоряжения, как быстро приближавшаяся вся турецкая кавалерия очутилась от нас уже не более трехсот шагов, неслась она по шоссе карьером, по двое и по трое в ряд, молча, не отстреливаясь, как видно с единственным желанием только удрать из этого ада и избежать участи, ожидающей их товарищей; на глаз, их было не менее двух полков, и все это на хвосту друг у друга летело полным марш-маршем. Вот они уже перед нами; выждав пока голова их колоны поравняется с нашим левым флангом, я скомандовал: «полк—пли», треснул залп, и сажен на двадцать образовался промежуток с живым ворохом людей и лошадей. Следующие за ними ряды, хотя быть может и сознавая свое положение, но уже от страха вероятно не рассуждая, скорее по инерции, обскакивая убитых и валяющихся, и не останавливая хода, продолжали свой путь, и опять в известную минуту по команде «пли» треснул залп, и опять такой же результат, а таких залпов я успел повторить около двадцати; для того же чтобы и одиночные всадники не уходили безнаказанно, я от сотни, находившейся в конном строю, отрядил полсотни на левый фланг, к самому шоссе, с приказанием их не пропускать. В это время, когда оставалось не более одной трети кавалерии показалось два турецких знамени; желая взять их и всю остальную часть целиком, я подал сигнал коноводам, а минуты через четыре весь налицо находившийся полк ждал только моей команды, чтобы показать себя и доказать, что казак пикой и шашкой также хорошо владеет, как и берданкой, если даже и не лучше. Но тут случилась со мною целая оказия. Подвели мне моего верхового коня, и только что я на него вскочил и разбирая еще поводья, как он пораженный пулей в голову свалился сразу, увлекая и меня с собой, и опять пришлось мне удариться ушибленным еще вчера плечом; подвели другую лошадь: эта сразу заторопилась, взвилась, и круто повернув назад вырвалась у казака; я просто из себя выходил: полк почти готов, а я все еще без лошади; наконец подведи мне мою молодую лошадь, еще не бывавшую в деле, и я подъехал к фронту. Потом мне рассказывали, что мои казаки ординарцы переговорили между собой, что верно с полковником нашим случится какое ни будь несчастье, что такая вышла нехорошая примета. Каждая минута была дорога; скомандовав: «пики к атаке»—карьером с места повел полк в атаку, и с криком «Ура!» врезались в колонну. Удар был так дружен и стремителен, что сразу остановил кавалерию.

Знамена остановились в каких ни будь двух шагах от меня, и я сейчас же через переводчика потребовал от них сдаться, иначе же никого не оставлю в живых; на это предложение, они, скинув свои фески, дружно крикнули: «аман!» и тут же на дорогу стали сбрасывать с себя магазинки, сабли и револьверы. Это длилось минут пять, и я в душе был в восхищении от такого блестящего результата и буквально точно исполненного приказания, как сзади, видим, скачет еще какая то толпа, все в папахах: присматриваемся—оказывается черкесы; ну, подумал я, будет потеха, потому что, сколько в делах ни бывал с ними, ни разу не помню, чтобы они сдались. Потом узнали мы, что это был конвой человек до ста их бригадного командира, как сказывали Очкур или Оскер паши, который подъехав совсем близко и увидя, что нас тоже число небольшое, и что то скоро переговорив с своими, крикнул на своих, и вдруг задние ряды еще вооруженные дали по нас залп шагах в двадцати, не более. От этого залпа между другими свалились и состоявшие при мне двое казаков, которых черкесы тут же, на глазах наших, бросившись кучей изрубили в куски. Свалив двух из них моментально из револьвера, крикнул я своим: «слезай», но тут же почувствовал, что что то ударило меня в голову, искры посыпались из глаз, и уже более я ничего не помнил. Но дело, как я узнал потом, происходило так. Только что крикнули «полковник убит», как в минуту двое урядников подхватили меня с земли за руки и за ноги, карьером вывезли в лес, а несколько казаков из близь стоящих бросились между моим телом и черкесами и пошли в шашки, и только этим геройским самоотвержением не допустили их покончить со мною также, как только что они сделали с двумя бедными казаками. Между тем двух минут было достаточно, чтобы уже пешие казаки (лошадей своих все побросали) дали залп почти что в упор, и понятно, что каждая пуля не миновала своих жертв, так что на этом месте сразу из тел образовался бруствер, из за которого казаки просто расстреливали всех и все: будучи вдвойне взбешены, мстили как за вероломство турок, да и за смерть, как они все полагали тогда, своего начальника. Состоявший при мне все время боя ординарцем хорунжий Цымлов, после второго залпа видя, что все эти приказания отдаются стоящим шагах в двадцати от нас пашой, живо подъехав, всадил ему пулю как раз в лоб, и когда тот свалился, то вое и все бросились в разные стороны, а за ними казаки, пустившись опять на лошадях, некоторые даже на турецких, погнались как за дичью в лесу. Одного я до сих пор не понимаю: куда подевались эти знамена, которые я имел уже полное право считать своими, и жалел потом очень, что не передал их сейчас же своим казакам. Все, что здесь успело увернуться от казаков, наткнулось в д. Хазкиой на батальон пехоты, поставленный там под прикрытием для всех привозимых и вообще собираемых туда всех наших раненых. Пехота пропустила их здесь как сквозь строй, и все, что и отсюда успело уйти, наткнулось в Казанлыке на находившуюся там нашу пехоту, которая почти покончила с остальными; словом смело можно сказать, что кавалерия вся почти была уничтожена, а если кому и удалось спастись, то своим видом и рассказами могли только навести панику на свои войска, что нам также было не безвыгодно. Потери у нас за все это дело было 6 убитых и 24 раненых казака, да 8 убитых и 27 раненых лошадей; у турок же на месте нашего боя насчитывалось до 780 тел, не считая трупов, грудами наваленных в д. Хазкиой при встрече их с пехотой, и тел, лежащих вдоль по всей дороге в Казанлык; из чего можно было заключить, что раненые, обессиленные от потери крови, падая с лошадей умирали тут же на дороге. Лошадей убитых у них более 700 магазинок, сабель, револьверов и лошадей с полными вьюками взята было масса, словом трофеи блистательные, а главное по результату дело лихое и за всю кампанию одно из самых крупных кавалерийских дел. Не могу не упомянуть, что особенно из всех выделялись как своей безответной храбростью, так и быстрой сообразительностью, за последние наши три дня похода с боем, начиная с дела при Горном Гузове, есаулы Кудинов, Толоконников, сотник Рыковсков и хорунжий Цымлов.

Про себя могу сказать одно, что считаю себя самым счастливым и награжденным даже не по заслугам уже тем, что остался в живых, однако провозившись со своей последней раной до конца марта месяца; а на перевязочном пункте хирурги мне все в одно слово сказали, что рана мол представляет собой весьма редкий экземпляр счастливых ранений, так как пуля, обойдя под кожей почти одну пятую часть черепа, не пробила, а только отколола вскользь кусочек головной кости. На следующий день мы были все в Казанлыке, куда на другой день прибыл и Главнокомандующий, а 15-го января в Адрианополе собралась, помнится, уже большая часть русской армии, успевшая уже кажется выполнить везде свою задачу самым блестящим образом.

Р…


Казачий круг - Шипка с 7 Августа по 28 Декабря 1877 года. Воспоминания Казачьего полка.


Разделы / Слава казачья.

 Казачий круг - Комментарии к статьям




Казачий круг - форум
Обсудить статью на форуме

Сайты партнеров





Версия для печати
Яндекс цитирования

2008-2015 © Казачий Круг. Все права защищены.Разработка и поддержка Казачий Круг
Мнение редакции может не совпадать с мнением авторов. При использовании материалов сайта-ссылка обязательна.
ОпросыГостеваяНаш дневникПоискКарта сайтаДоска объявленийFAQ - Вопрос-ответ



Работает на: Amiro CMS